Август Стриндберг - Серебряное озеро

Асканий даже не слушал прокурора и с омерзением отворачивался, пока тот говорил, как бы давая понять: ну-ну, пори свою чушь, сейчас я тебе задам.

Спор вышел на широкую дорогу цитат, коих Черне знал великое множество, тогда как у трактирщика была в запасе всего одна и он готовился пустить ее в дело, когда наступит подходящий момент.

— Нет, — кричал прокурор, — вот поистине великие слова, и их произносит Макбет:

— Фи! — прошипел Асканий. — Куда благороднее и глубже сказал то ли Отелло, то ли Гамлет… сейчас, минуточку…

Но память отказала, трактирщик не сумел привести цитату, и его молчанием поспешил воспользоваться прокурор:

— А король Лир провозгласил:

— Пожалуйста, не будем столь непочтительны, — прервал Либоц, который только недавно вступил в храм любви и для которого женщина оставалась святыней.

— Это ирония! — возопил Асканий. — Тому, кто не понимает иронии, милостивые государи, не следует рассуждать о Шекспире. Возьмем для примера фразу… по-моему, из «Венецианского купца», но какое это имеет значение?.. Там сказано, что жизнь создана из того же вещества, что наши сны [66] На самом деле речь идет не о «Венецианском купце», а о «Буре», акт 4, сцена 1. , но Шекспир имел в виду совсем другое, он вложил эти слова в уста психу, чтоб всем было ясно, какой он псих… поэтому толковать великого поэта надлежит крайне осторожно, и заниматься этим могут исключительно люди, которым от рождения дано понимание великого, прекрасного, подлинного… в жизни и в природе…

Сие высказывание стоило Асканию слишком больших сил, и теперь он вступил в новую стадию: закрыл глаза и впал в транс, во время которого душа его отсутствовала, тогда как руки были поглощены зажиганием непрестанно тухнувшей сигары. Впрочем, тело тоже не полностью бодрствовало, поскольку пепел трактирщик сбрасывал в бокал для шампанского.

Прокурор, которому здорово убавили спеси, совсем потерял чувство такта и распустился: он взял бутылку с коньяком, налил половину обычного стакана, отхлебнул и прополоскал рот, после чего опрокинул стакан в себя.

Асканий, вероятно, сохранил зрение в руке, так как полусонный, с закрытыми глазами, нащупал ту же бутылку, жадно схватил ее за горлышко и прижал к тому месту жилетки, где находился кармашек для пенсне.

Тут раздался ворчливый голос Черне, который почуял вкус крови и говорил не таясь, убежденный, что трактирщик ничего не воспринимает.

— Почему мы должны слушать его ахинею? У этого идиота еще поворачивается язык рассуждать о Шекспире!..

— Тише, тише! — призвал Либоц. — Нельзя так говорить, нужно быть благодарным хозяину!

— Еще чего не хватало! А вот подхалимничать и быть лизоблюдом, во всем с ним соглашаться — значит потакать его заносчивости. Помяните мое слово, он когда-нибудь лопнет от своего гонору…

Либоцу захотелось увести разговор в сторону, и он коснулся норвежского вопроса, обсуждение которого, по счастью, затянулось, однако они с прокурором настолько запутались в нем, что умудрились по ходу дела поменяться ролями и к концу каждый спорил не только с противником, но и с самим собой.

Асканий, видимо, уснул, и, когда подал голос, по-прежнему с закрытыми глазами, казалось, будто он говорит во сне:

— Национальное воспитание, милостивые государи, заключается не в народных школах или всеобщем избирательном праве, тем более у нас в Швеции… это может показаться парадоксом, хотя на самом деле ничего парадоксального тут нет…

— Он что, проверяет школьные сочинения? — перебил трактирщика Черне.

— Ничто так не способствовало культурному воспитанию нашего народа, — непоколебимо продолжал Асканий, — как… шведский стол.

В павильоне — в виде награды за веселую шутку — грянул взрыв хохота, однако хозяин и не думал смешить гостей, он имел в виду нечто глубокомысленное.

— Это может показаться парадоксом, но поверьте, уважаемые господа, — не унимался Асканий, — …вот я сижу за стойкой, притворяясь, будто пишу, или веду подсчеты, или читаю, однако стоит войти посетителю…