Август Стриндберг - Серебряное озеро

Столь необычайная совестливость производила хорошее впечатление на суд, как губернский, так и уездный, хотя Либоц и не подготавливал дела через опрос свидетелей и собственное расследование, дабы тем самым освободить судью от излишних хлопот. А когда адвокат однажды доказал негодность завершенного дознания, суд понял, что происходит нечто вопиющее. Несмотря на уважение, которое приобрел Либоц, он остался в одиночестве: никто не делал шагов к нему навстречу, поскольку все боялись непостижимого, чуть ли не физического отталкивания с его стороны. Он словно оказался помечен судьбой, и никто не решался тронуть его, страшась попасть в его заколдованный круг, позволить своей судьбе пересечься с его. Впрочем, он принадлежал к тем своеобразным людям, которые рано открывают для себя тайный смысл собственной жизни и уготованную им будущность, а потому никогда не сравнивал свою долю с чужой… «Такая им далась планида, — отвечал Либоц, если кто-нибудь обращал его внимание на чей-то незаслуженный успех. — А меня устраивает моя!» Помимо всего прочего, это помогало ему избегать огорчений и зависти. Он уяснил для себя, что его ждет впереди, и сделал это на основе тонкого наблюдения за событиями и переживаниями своей жизни, в том числе самыми необъяснимыми, в которых другие люди, то ли по лености, то ли по простоте душевной, не желают разбираться, относя их к случайностям. Либоц же, уловив однажды взаимосвязь или логику событий, ни под чьим влиянием не мог бы поверить в неподвластную логике случайность. В жизни его наступил период покоя и определенности, тихого, хотя и печального, смирения, а также некоторой строгости по отношению к другим — в виде естественного продолжения строгости к самому себе.

Поначалу ему трудно было примириться с явно несправедливыми решениями по его делам, но, вспоминая свое тяжкое детство и тогдашние безвинные муки, он говорил несправедливо пострадавшему клиенту: «Да, такое решение необъяснимо, и все же тут должен быть какой-то смысл». При этом он все чаще замечал, что стоило на процессе выслушать противную сторону, как защищаемый им невинный мученик утрачивал свой ореол. Было совершенно очевидно, что Либоцу наносили пощечину за пощечиной, однако адвоката прежде всего интересовало, почему так происходит. Разумеется, когда суд высшей инстанции отменял решение суда низшей, впечатление создавалось нехорошее, но изучение протоколов зачастую подсказывало, что дело было сомнительное и могло разрешаться с разных точек зрения: следуя букве закона или с учетом человека. Вообще Либоц заметил, что лица, которых никогда прежде не заботили вопросы справедливости и права, громко восставали против несправедливости, если речь шла о судебном рассмотрении их собственного дела; кроме того, на любом процессе обе стороны неизменно считали себя правыми. Глядя на вещи упрощенно, можно было посчитать, что так и положено, ведь все остальное в жизни, как ему казалось, тоже решается примерно, на глазок.

Чтобы выжить, адвокату пришлось брать на себя дела по долговым искам, и взыскание долгов тем более роняло его в глазах общества. Либоц получил наименование доправщика и, как ни мягок он был при исполнении своих обязанностей, все равно снискал тихую ненависть к себе, без которой немыслимо таковое занятие.

Со временем Либоц расплатился с долгами и даже заимел счет в банке. Обзаведясь средствами, он, однако, не переметнулся в «Городской погребок», к которому питали слабость помещики, заводчики, чиновники и офицеры, а остался верен Асканию. Он не перешел на короткую ногу с трактирщиком, поскольку это было невозможно, но между ними царило тайное уважительное взаимопонимание. Асканий по-прежнему не благоволил к этому своему завсегдатаю и все же бывал доволен, видя благодарность последнего. Иногда он проявлял к Либоцу холодность, если кто-нибудь плохо отзывался о нем (а это делали все, с кого взыскивались деньги), иногда же ему самому приходилось обращаться к адвокату, чтобы заявить денежную претензию, и тогда он снова добрел, хотя некоторое пренебрежение к человеку, бравшему на себя дело, которым не хотелось заниматься самому Асканию, чувствовалось.

Между тем однажды, вернувшись после скромного ужина около девяти вечера, Либоц обнаружил у себя в квартире свет. Дверь стояла на распашку, и внутри его ожидало зрелище, от которого адвокат похолодел до мозга костей. В комнате было накурено, а за большой конторкой восседал его отец с бутылкой коньяка и своими бухгалтерскими книгами.