Джеймс Джойс - Улисс

– Понятно, – сказал он. – Сначала до меня не дошло. Я слышал, что он вращается в самом избранном обществе. А вы его видели недавно?

Видел.

– Не далее как сегодня мы вместе с ним осушали чаши амброзии, – поведал Ленехан. – У Муни en ville и Муни sur mer [1065].

Подвиги его музы принесли ему толику наличности.

Он улыбнулся устам бронзы, чаем омытым, внимающим устам и глазам.

– Элита Эрина ловила каждый звук с его уст. Ученый профессор Хью Макхью, знаменитейший борзописец и издатель нашего города, и тот певец младой с дикого и сырого Запада, что отзывается на сладкозвучное имя О'Мэдден Берк.

После некоторого молчания мистер Дедал поднял стакан и – Надо полагать, это было очень занимательно, – произнес он. – Теперь я вижу.

Он вижу. Он отхлебнул. Взором витая в далеких печальных горах, в горах Морн. Поставил стакан.

Он посмотрел в раскрытую дверь салона.

– Я вижу, вы переставили рояль.

– Сегодня приходил настройщик, – объяснила мисс Дус, – чтобы настроить его для ресторанной программы. Я в жизни не слышала такой изящной игры.

– В самом деле?

– Ведь правда, мисс Кеннеди? Просто классическая игра. И знаете, он слепой. Бедный юноша, ему и двадцати лет не дашь.

– В самом деле? – повторил мистер Дедал.

Он снова отхлебнул и отошел в сторону.

– Так было жалко смотреть на его лицо, – сочувствовала мисс Дус.

Будь ты проклят, чертов ублюдок.

К ее сожаленью, звонок жалобно звякнул, вызов официанта. К дверям обеденной залы направился лысый Пэт, направился озабоченный Пэт, направился Пэт-официант. Пива клиенту. Пива отнюдь не моментально отпустила она.

Ленехан ждал терпеливо нетерпеливого буяна Бойлана, поджидал резвого звяканья.

Приподняв крышку, он (кто?) заглянул в гроб (гроб?), где шли наискось тройные (рояля!) струны. Он погладил (тот самый, кто милостиво поглаживал ее по руке) тройку клавиш, нажал на них, мягко педалируя, чтобы увидеть, как выдвигается вперед мягкий фетр, услышать приглушенное падение молоточков.

Два листа веленевой кремовой бумаги один про запас два конверта когда я служил у Хили премудрый Блум Генри Флауэр купил у Дэли. Так ты несчастлив в семейной жизни? Цветочек мне в утешение а булавка оборвет лю. Что-то в этом есть в языке цве. Это маргаритка была? Невинность значит.

Благонравная девица повстречать после мессы. Паакорна благодарим.

Премудрый Блум узрел на дверях рекламу, курящая русалка колышется на волнах. Курите русалку, это легчайшие сигареты. Струящиеся пряди волос – несчастная любовь. Ради какого-то мужчины. Ради Рауля. Он глянул и увидел вдали, на мосту Эссекс, яркую шляпу, маячившую над легкой коляской. Так и есть. Третий раз. Совпадение.

Позвякивая, колыхаясь на тугих шинах, коляска свернула с моста на набережную Ормонд. За ним. Рискнуть. Только надо быстрей. В четыре. Уже скоро. Ступай.

– С вас два пенса, сэр, – решилась напомнить продавщица.

– Ах, да… Я совсем забыл… Простите…

И четыре.

Она в четыре. Она чарующе улыбнулась Блукомуему. Блу улыб и быст выш.

Дня. Думаешь ты у ней главная спица в колеснице? Она так каждому. Всем мужчинам.

В дремотной тишине склонилось золото над страницей.

Из салона донесся долгий, медленно замирающий звук. То был камертон настройщика, который он забыл, который он задел. Снова звук. Который он сейчас взял, который сейчас вибрировал. Слышите? Он вибрировал, все чище и чище, мягче и мягче, двумя своими жужжащими ветвями. Еще медленней замирающий звук.

Пэт уплатил за бутылку с тугою пробкою для клиента – и вот поверх подноса, бокала, тугопробкой бутылки, лысый и тугоухий, вот он вступил, тихонько, вместе с мисс Дус:

– Уж меркнут звезды [1066] …

Безгласно из глубины пела песнь, выпевая:

– …утро брезжит .

Стайка крылатых нот, из-под чутких выпорхнув пальцев, прощебетала звонкий ответ. Хрустальные радостные ноты, сливаясь в гармонические аккорды, призывали голос, который воспел бы томление росистого утра, юности, прощанья с любовью, воспел бы утро жизни и утро любви.

– И жемчуг рос…

Губы Ленехана над стойкой вывели тихий зовущий свист.

– Но взгляните же, – сказал он, – о, роза Кастилии.

Звякнув, коляска замерла у обочины.

Поднявшись, свою книгу она закрыла, роза Кастилии. Страдающая и одинокая, в задумчивости она поднялась.

– Она сама пала или ее подтолкнули? – спросил он.

Свысока она бросила:

– Кто ни о чем не спрашивает, тому не солгут [1067].

Как леди, настоящая леди.