Чжоу Ли-бо - Ураган

— Пришел! Пришел!

За окном блеснул свет фонаря, и через минуту милиционер втолкнул толстяка в комнату. Лицо помещика было бледно. Он пошатывался, с трудом держась на ногах. Два дня назад Добряк указал еще на три тайника с вещами, рассчитывая, что, отдав это имущество, он наконец избавится от расспросов об оружии. Но теперь от него требовали именно оружие — и ничего больше.

Лампа в клубах табачного дыма, плавающего под потолком, походила на луну в темных облаках.

— Старый черт! Всегда улыбаешься, а сам камень за пазухой прячешь! — крикнул кто-то из присутствовавших, обращаясь к помещику.

Немало выслушал в этот вечер Добряк Ду. Ему припомнили даже такое, о чем он уже давно успел забыть.

Наконец подошел Го Цюань-хай и стал терпеливо втолковывать помещику, что, если тот отдаст свой маузер, ему сбросят остаток долга крестьянам.

Добряк хотел было что-то сказать, но осекся и опустил глаза.

— Попробуй ты, может, у тебя выйдет… — шепнул председатель на ухо старику Суню.

Возчик подошел к помещику и решил сперва взять его лаской и уважением:

— Все мы добрые люди, и сердца у нас, как у Бодисатвы.

Помещик покосился на улыбающееся лицо своего бывшего батрака, на его прищуренный левый глаз и ничего не ответил.

— Послушай меня, — неторопливо продолжал старик Сунь. — Мы много лет связаны вместе: ты — хозяин, я — твой батрак. И что у тебя есть — мне все известно. Ведь у тебя еще при Китайской республике оружие водилось. Во время освобождения Маньчжурии был у тебя маузер. Скажи скорей, где он, отпустим тебя, и ты станешь честно трудиться.

— Да у меня же ничего нет. Что мне говорить?

— Ты опять за свое! — с укором сказал Сунь. — Да если бы у тебя не было оружия, чем бы ты стал охранять свои четыре башни?

Добряк Ду долго думал и наконец признался:

— Был у меня раньше один дробовик, а больше ничего нет…

— А где этот дробовик? — оживился Чжан Цзин-жуй.

— Давно сдал властям.

— Каким таким еще властям? — поинтересовался возчик.

— Еще во времена республики сдал…

— И почему это у тебя такая бестолковая башка? — воскликнул возчик. — Как ты не понимаешь, что только наша Восьмая армия и демократическое правительство могут называться настоящей властью?

Чжан Цзин-жуй, боясь, что Сунь опять заведет старую песню и разговор свернет в сторону, попробовал было вмешаться, но Добряк уже ухватился за последние слова возчика:

— Правильно, правильно, старина Сунь, у меня действительно бестолковая башка! Но в дальнейшем, я клянусь тебе, обязательно исправлюсь. Я отдал все золото, чтобы пойти за крестьянским союзом по революционному пути и служить народу…

Раздался хохот, посыпалась брань.

— Бросьте зубоскалить! — крикнул Чжан Цзин-жуй. — Добряк, если ты действительно решил исправиться, то мы это приветствуем. Но ведь, прежде чем идти по революционному пути, нужно сдать оружие.

— Соседи! Да откуда у меня быть таким вещам? Помилосердствуйте… — взмолился помещик.

— У тебя не только винтовки, но и маузер есть, — заметил старик Чу.

— Клянусь, маузера никогда не было.

— Нету, говоришь, маузера, — заговорил старик Чу, придвинувшись вплотную к помещику. — А что твой сын в сапог прятал? Короткоствольный маузер! Об этом вся деревня знает.

— Да у меня ничего нет, — снова нудно заговорил толстяк.

Старик Чу весь побагровел:

— Так-таки ничего и нет? Ладно! Будет нам с тобой канителиться. Веди его!

Чжан Цзин-жуй угрожающе щелкнул затвором. Добряк Ду так перепугался, что у него даже физиономия перекосилась.

— Мы давно уже все проверили! — крикнул Чу. — У тебя и винтовки и маузер есть! Раз ты их спрятал, значит решил контрреволюцию разводить. Что будем с ним делать? — обратился он ко всем.

— Вяжи его!

— Посадить в кутузку!

У Цзя-фу обеими руками толкнул помещика в спину.

— Ой, мама, мама! — вскрикнул Добряк Ду. — Не надо пугать! Не надо пугать… У меня одышка… Прямо в глазах потемнело!

Помещик повалился на кан. Его подняли, принесли воды и стали отпаивать.

Чжан Цзин-жуй ударил прикладом об пол и злобно выругался:

— Чего притворяешься? Если не скажешь — расстреляем, обязательно расстреляем!

Молчавший до сих пор Го Цюань-хай вынул изо рта трубку и миролюбиво заговорил:

— Ты лучше признайся, Добряк. Скажешь — всем неприятностям конец, а станешь запираться, только хуже будет.

Лицо Ду исказилось плаксивой гримасой:

— Что мне сказать? Ведь и золото и серебро — все отдал…