Эрнест Хемингуэй - Проблеск истины

— Разве тебе не хорошо?

— Конечно, хорошо. Я никогда не была счастливее. Теперь я стреляю как следует, и ты за меня спокоен, и я уверена в себе… Только боюсь, это скоро пройдет.

— Не пройдет.

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Все хорошо, и вдруг какое-то жуткое железо проглядывает сквозь завесу милой фантазии, сквозь сказочный и добрый мир, каким он был в детстве. Мы живем у подножия вершины, как в раю, и каждый день красив невыразимо, и вы с вашими шуточками забавны и милы, и все вокруг счастливы, и любят меня, и я их тоже очень люблю. И вдруг — хрясь…

— Понимаю, котенок. Но и ты пойми: все просто только на первый взгляд. Я ведь девчонке не грублю. Просто соблюдаю здешние приличия.

— Пожалуйста, не говори с ней резко в моем присутствии.

— Не буду.

— А со мной в ее присутствии?

— Тоже не буду.

— И на самолете ее кататься не повезешь?

— Конечно, нет, дорогая. Обещаю.

— Я так скучаю по Отцу… Хоть бы уже Уилли скорее прилетел.

— Да. — Я опять привстал, чтобы проверить погоду. Тучи над Чулусом сгустились, однако вершина была по — прежнему отчетливо видна.

— Надеюсь, вы не собираетесь этого беднягу сбросить с самолета? С тебя и Нгуи станется.

— О Боже! Ну что ты говоришь? Мне бы такое и в голову не пришло.

— А мне пришло, когда я слушала ваш разговор.

— И у кого из нас после этого скверные мысли?

— Дело не в том, какие у кого мысли. Просто вся ваша компания… вы делаете все с какой-то чудовищной спонтанностью, словно и не думая о последствиях.

— Дорогая, я постоянно думаю о последствиях.

— Не знаю… Эта ваша внезапность, бездушность… И шуточки дурацкие. В каждой шутке запах смерти. Я хочу, чтобы было как раньше, когда все друг друга любили.

— Осталось потерпеть совсем чуть-чуть. Сумасшедший дом продлится максимум два-три дня. Этих людей поймают, куда бы они ни пошли. А сюда они вряд ли сунутся.

— Помнишь, как здорово было раньше? Мы каждое утро просыпались с ожиданием чуда. Ненавижу, когда охотятся на людей.

— Дорогая, никто ни на кого не охотится. Слава Богу, ты не видела, как это бывает. На севере — другое дело. А здесь все с нами дружат.

— Только не в Лойтокитоке.

— Их скоро поймают, это же ясно. Не стоит из-за них переживать.

— Я переживаю за вас. Не люблю ваши жестокие игры. Отец не был жестоким.

— Хм… Ты уверена?

— По крайней мере не так, как ты или Джи-Си. Даже вы с Уилли, когда сходитесь, начинаете друг друга подстрекать.

Я вышел из палатки, чтобы еще раз проверить погоду. Тучи над Чулусом становились все гуще, но над восточным склоном было ясно. Мне показалось, что в небе еле слышно звенит мотор. Через несколько секунд сомнения развеялись, и я послал за джипом. Мэри села рядом со мной; мы выехали из лагеря и направились к взлетной полосе по колее, заросшей новой травой. Дичь лениво убегала с дороги. Самолет прозвенел над нами и пошел на посадку — серебристо-голубой, с посверкивающими крыльями. Уилли улыбался через плексиглас.

Машина села, развернулась и вперевалку, как журавль, побежала в нашу сторону, гоня пропеллером ветер.

Уилли открыл дверцу.

— Здорово, парни! Мисс Мэри, что твой лев? Уже можно поздравить?

Его негромкий голос ритмично гулял вверх-вниз с экономной грацией профессионального боксера, качающего маятник; тон был мягкий, исполненный неподдельного добродушия, однако мне доводилось слышать, как тем же тоном произносились нокаутирующие вещи.

— Увы, Уилли, — ответила Мэри. — Сидим и ждем, когда он к нам пожалует.

— Досадно. Ну ладно, у меня для вас гостинцы. Нгуи, помоги-ка разгрузить. Во-первых, почта. Мешок для мисс Мэри и несколько счетов для Папы. Лови! — Он запустил в меня увесистым коричневым пакетом, который я поймал. — Смотри-ка, старик, а рефлексы еще остались! Джи-Си передает приветы. Говорит, скоро вернется.

Я передал почту Мэри, и мы принялись разгружать самолет, укладывая пакеты и коробки в джип.

— Ты бы лучше постоял в сторонке, Папа, — говорил Уилли. — Еще перетрудишься. Побереги силы для гала-концерта.

— Может, не будет никакого концерта.

— Никто не отменял, насколько мне известно. Хотя билеты я бы и даром не взял.

— Вот видишь? — сказала Мэри. — Даже вы с Уилли! Слезай, Уилли, поедем в лагерь.

— Слушаюсь и повинуюсь, мисс Мэри.

Уилли спустился на землю. На нем были белая рубашка с закатанными рукавами, голубые шорты и грубые походные ботинки. Одарив Мэри обворожительной улыбкой, он взял ее под руку: темноволосый, хорошо сложенный, скромный без тени неловкости, с веселыми глазами на живом загорелом лице; пожалуй, самый естественный и обходительный из моих друзей. Летчиком он был изумительным, от Бога, но без тени заносчивости; просто занимался любимым делом в любимой стране.