Моисей Кульбак - Зелменяне

Тогда Тонька дала ему пару пощечин. Он, бедняжка, закрыл лицо рукой и, ожидая продолжения, отвернулся к стене, как в детстве, когда тетя Малкеле била его за кусок украденного сахара.

Ах, Фалк, Фалк! Ушел он с реб-зелменовского двора лихим пареньком, в вышитой рубашке, с чуприной, с заложенным носиком. Всего два года длилась вся эта история, и он вернулся домой потерянным человеком, с мутным взором опытного мужчины и с черным клеймом на теле.

Как-то раз он умывался в сенях. Он засучил рукава, и у всех потемнело в глазах. На руке, немного ниже плеча, был отпечатан черный череп с парой накрест сложенных костей, а внизу написано что-то по-русски.

Тетя Малкеле схватила его за руки и горько расплакалась:

— Скажи, Фоленька, что это такое? Маме можно все сказать…

Но он и тут извернулся.

— Это татуировка! — кричал он. — Что ты от меня хочешь?

Этот парень, говорят, весь исписан русскими поговорками. Предполагают, что это дело ее рук, той самой Кондратьевой. Это она его погубила.

А ведь думали, что Фалк горы перевернет: он мыл бутылки, занимался на рабфаке, взял первенство по прыжкам, был и сапожником, и наборщиком, и цирюльником, и электромонтером. Теперь же к чему он ни притронется, все у него валится из рук. Он хандрит. Он упорно сидит дома и укачивает ребенка, за которого, дурень, собирался платить алименты.

Одна лишь женка дяди Фоли не верит притихшему Фалку. Наверху, у окна, стоит она с мисочкой варева в руке и смотрит вниз, во двор, на чудаков Зелменовых, не замечающих, что в этом тощем Фалке горит адский огонь.

— Запомните мои слова, — говорит она сама себе, — мы еще хлебнем с ним горя!

Но кто же такая Кондратьева?

Это Тонькина знакомая, машинистка из Лесвостока, женщина лет сорока с лишним, хотя Фалк знает только о двадцати семи, Тонька сама их как-то познакомила.

Говорят, Кондратьева высокая, напудренная, с морщинками вокруг глаз, с бледными руками. Зимой и летом она ходит в поношенной каракулевой шубке. От нее пахнет немного лампадным маслом, немного одеколоном.

Кондратьева любила еврейский народ за его пророков, Фалк ей нравился как ветвь этого древа, и она влюбилась в него.

В своей комнате, на оттоманке, укутанная в тысячу пестрых полинявших шалей, пропитанная тысячью запахов — гвоздики, масла, спирта, валерианки, — она обворожила Фалка и завлекла его. Он с ума сходил от любви и бесконечной тоски.

— Как вам нравится Зинаида Гиппиус?

Фалк дяди Ичи не знает, что это такое, но он Зелменов и отвечает себе под нос, который всегда заложен:

— Очень нравится!

— Вот это женщина! — говорит Кондратьева и задумчиво склоняет свою голову старой львицы на бледные, уже немолодые плечи.

Потом она нюхает из флакончика. Кондратьева очень любит нюхать из разных флакончиков. У нее часто болит голова, и она натирает себе виски белым таким камушком.

Однажды она натерла Фалка этим камушком. Он сидел у стола, у него слипались глаза и текло из носика.

Так и сидел у нее Фалк в узкой надушенной комнатке и предавался любви.

Вот что из всей этой истории удалось распутать за несколько месяцев. Так ли в действительности выглядела Кондратьева, трудно сказать, — во всяком случае, именно так ее представлял себе реб-зелменовский двор, так грезили о ней Зелменовы в длинные зимние вечера. Для реб-зелменовского двора это была загадочная фигура.

Метелицы кружили и мели по городу. Целыми ночами с густо-черного неба пылил сухой снег. Ветер хватался за углы домов, подолгу кому-то жаловался, без души и без мелодии.

В такую ночь откуда-нибудь из-за печки раздавался сонный голос, и этот голос вопрошал неизвестно кого:

— Что ты скажешь, и завлекла же она его, этого сопляка!

Это старый Зелменов добрых несколько часов простоял за печкой, грея старые кости и все думая о «графине», о Кондратьевой, которая здесь уже озелменянилась не меньше старых часов дяди Зиши или грустной женки дяди Фоли.

Как благодаря своей спеси кончил дядя Зиша — уже известно.

В зелменовском дворе смерти и болезни были разные. Люди занимались этим как обычным делом. Вот эта последняя работа человека даже называлась по-особому, по-зелменовски. Называлось это: протянуть копыта.

Но дядя Зиша внес в эту область уродливое извращение, которое в дальнейшем стало передаваться по наследству. И если пока еще не известно, кто унаследовал от дяди Зиши эту особого рода смерть, то, во всяком случае, ясно, что Соня дяди Зиши переняла свои болезни от отца и, как можно заключить по целому ряду признаков, развивает это дело дальше, весьма усложнив его.