Моисей Кульбак - Зелменяне

Тут уж у дяди Юды совсем опустились руки.

Сразу пропал восторженный пыл. Но дядя Юда был человеком с гонором. Со злости он принялся заглатывать слова, молитва у него пошла без напева, и в конце концов он совсем покинул амвон (в колхозе еще не знали, что дядя Юда сумасброд). Таким образом, положение осложнилось.

Колхозники несолоно хлебавши, в разлетающихся белых талесах, как старые аисты, бежали домой. Они в бешенстве отплевывались.

— Нет, братцы, простому столяру это не под силу!

Все же дядя Юда, блуждая в потемках, обрел новую профессию.

Со временем у него даже появилась возможность подняться чуть ли не до настоящего раввина, а может быть, и еще выше, до своего рода Аристотеля, самого мудрого из всех людей, если бы не несчастье, которое порой поджидает человека, растаптывает его, оставив разве одни сапоги для воспоминаний.

Что делает дядя Фоля?

Дядя Фоля наслаждается второй, советской половиной своей жизни. После работы он смотрит из окна на мир, поглаживает колючие усы и верит в то, что он самый главный Зелменов.

Революция смыла всех тех, кого он ненавидел, убрала их с его глаз вместе с их дикими выходками, и вот он сидит у окна, удивляется, как все здесь складывается в его пользу, и злорадствует.

Дядя Фоля — свирепый малый. Ему достаточно взглянуть, даже только усами повести — и он видит человека насквозь. Тут как-то к тете Малкеле заявился родственник, каменщик из Екатеринослава, — так Фоля встретил его, шевельнул усами и возненавидел на всю жизнь. Быть может, и дядя Фоля человек со своими собственными взглядами, своего рода мыслитель, но без мыслей. Сколько над ним ни трудись — все понапрасну. Он ничего не понимает и, кажется, не собирается понимать.

Просто жаль было того комсомольца, который взялся обучать дядю Фолю политграмоте.

— Дайте его мне, — говорил комсомолец ребятам, — и я сделаю из него человека.

Комсомолец этот трудился над ним, как кожевник над старой шкурой, говорил с ним и вежливо и грубо. Фоля спокойно сидел себе на стуле, как сидят у парикмахера, поглаживал свой колючий ус и ждал, чтобы эта «финтифлюшка» убралась.

Когда же у комсомольца наконец лопнуло терпение, он пошел на завод и распространил слух, что дядя Фоля человек с запертым чердаком. Но Фолю это мало трогало; с улыбкой, разлитой по всему лицу, сказал он Трофиму, своему старому приятелю:

— Ну, так что, так я не шминтеллигенция. Я, брат, простой рабочий.

Дядя Фоля невозмутим. Иногда в выходной день, после обеда, когда он в особенно хорошем расположении духа, он слегка занимается умственным трудом.

Дома у него на полке, под самым потолком, в густой паутине лежит книга. Дядя Фоля достает с полки эту ветхую книгу и, похлопав ею о порог, садится у окна смотреть картинки. Колючий ус шевелится — признак того, что дядя Фоля занят умственной работой.

В книге есть красивая картинка, на которой посреди моря лежит рыба и из нее брызжет фонтаном вода. Дядя Фоля читает громко и внятно:

— «Кит»!

И большая радость охватывает его от одного того, что он прочитал это слово. Он слюнявит пальцы, с удовольствием листает плотные, пожелтевшие листы, покуда не появляются изображения старых царей с родами, в больших зимних шапках с крестом наверху.

Дядя Фоля погружается в созерцание. Он молча разглядывает царей, потихоньку сжимает руку в кулак и восклицает:

— Что, получили по ж…, а?

Во дворе не утихал шум вокруг вернувшихся сорванцов, а дяди Фоли это не касалось — он сидел в клубе пищевиков. Атлеты всей республики показывали свое мастерство во французской борьбе. Были там ладно скроенные молодые рабочие, как девушки, любующиеся своим телосложением; были старые чемпионы, шестипудовые, с низкими лбами, свисающими животами и йоркширскими подбородками. Они своими маленькими водянистыми глазками пренебрежительно поглядывали на недопеченную атлетическую поросль.

Это были знаменитые борцы, вывалявшиеся на коврах всего мира.

Мертвая тишина наступала в зале, когда такой вот старый корифей вдруг растягивался всей своей жирной тушей, хрипел, как испорченная машина, а молодой парень в седьмом поту тормошил его и не мог сдвинуть с места.

— Возьми его, пацан, это ведь кусок падали!

— Не хрипи, старый бегемот!

Но велика была досада, когда наклонившаяся голова молодого пацана, вдруг попадала этой туше под мышку и в одно мгновение парень уже лежал на лопатках, по всем правилам этой жестокой науки.