Луи Арагон - Орельен. Том 1

— А платье на ней бальное, вы только представьте себе, мосье. Вся декольтированная, вот, должно быть, намерзлась, бедняжечка… Настоящая дама, а не какая-нибудь, пусть мосье ничего худого не думает, настоящая дама в бриллиантах, и палец-то ей из-за перстня отрезали…

Орельен прослушал начало истории. Но не стал спрашивать у рассказчицы подробностей ужасного происшествия. Вдруг он вспомнил, что у него свидание на улице Цезаря Франка. Сегодня в пять часов… Это все меняло. Он сел на постели и попросил подать ему поднос.

— Мадам Дювинь, сходите, пожалуйста, в магазин и купите мне ветчины. А варенье у нас еще есть? Я позавтракаю дома.

— Больше мосье ничего не надо? Я могу приготовить картофельное пюре. И салат тоже.

— Делайте все, что вам угодно, мадам Дювинь. Сегодня воскресенье, значит, у Маринье закрыто, а по такой погоде мне вовсе не улыбается бегать по городу, я выйду только к вечеру…

— И правильно сделаете, мосье! Такая грязь, не приведи господь! Мосье хочет, чтобы я осталась у него на целый день?

Нет. Мосье предпочитает, чтобы мадам Дювинь приготовила все на кухне, он намерен сегодня тщательно заняться своим туалетом, и поест потом, когда придет охота, просто на краешке стола, а когда — неизвестно, ведь и так уже поздно. Нет, нет, оставьте; генеральную уборку сделаем завтра… Я сам постелю постель… Да, спасибо. Значит, она не ушла? Орельен слышал, как экономка шныряет по комнате, собирает старые газеты, подкладывает щепки (ему останется только поднести спичку).

— Ну, я иду, мосье… оставлю все на кухне…

— Очень хорошо; когда вернетесь, можете ко мне не заходить, не стоит…

Мадам Дювинь с недовольным видом поджала губы: «Напрасно мосье опасается». Теперь она обиделась, этого еще только недоставало! Наконец в квартире воцарилась тишина и одиночество. Орельен спрыгнул с постели, чуть не уронив на пол подноса с остатками кофе. Большое зеркало послушно отразило высокого мужчину в измятой полосатой пижаме (одна полоска светло-серая, другая потемнее), с жирной после сна кожей, небритого, с всклокоченными волосами. Орельен неодобрительно оглядел всего себя вплоть до ненавистных ногтей на ногах. Воды, воды!

Устройство ванной было далеко не новейшего образца. Она досталась Орельену по наследству от прежних жильцов, и каждый раз утреннее омовение доводило его чуть не до бешенства: требовалось бог знает сколько времени, чтобы наполнить ванну, а вода нагревалась газовым аппаратом, который вдруг начинал шалить, теплая вода переставала идти, и поэтому нельзя было спускать с крана глаз. Словом, приходилось торчать тут все время. Орельен, следуя давно установленному утреннему ритуалу, пока ванна заполнялась водой, с ожесточением чистил зубы, — начиная с верхних. Выдавив на щетку немного скользкой пасты, он искоса поглядывал на ванну.

Теперь он открыл тайну своего безумия. Он уже не сомневался, что любит. Любит Беренику. Ту Беренику, о которой он ровно ничего не знает. Вытащив из ящика белье, он придирчиво и старательно разглядывал каждую сорочку, нет, только не эта, вот эта, пожалуй, подойдет. Пора, а то вода в ванне будет слишком горячая. Кальсоны он бросил на стул, снял пижаму… Вот так так, а мыла-то нет! Эта мадам Дювинь ни о чем не подумает. Пришлось бежать нагишом в спальню и искать в стенном шкафу мыло — его любимое мыло, которое присылали из Лондона, — большое, круглое, черное. На обратном пути в ванную Орельен с мылом в руках остановился перед зеркалом и долго себя рассматривал. Как бы стал рассматривать чужого человека. Потом покачал головой и пошел в ванную. Кто знает? Возможно, женщины видят нас совсем другими. С яростным старанием он начал тереть это тело, которое, увы, не сам для себя выбрал.

Он мог нескончаемо долго предаваться этому занятию и считал, что все еще мало. Мир в такие минуты сжимался до размеров вершка кожи. Жесткой волосяной перчаткой тело только подготавливалось, так сказать вчерне, к длительному растиранию мыльной пеной, которому не видно было конца. Пемза удаляла чешуйки отмершей кожи, щетина щетки проникала во все поры, и каждую из этих операций Орельен проделывал с чисто ребяческим рвением, обращаясь с самим собой, как с неодушевленным предметом. Представьте себе паркет или, скажем, ботинки, попавшие в руки маньяка. Каждый кусочек тела считался окончательно отмытым лишь тогда, когда не возникало сомнения в том, что так же чисты и соседние уголки, десятки раз мытые и перемытые, и этот труд, который можно было при желании длить беспредельно, чуть ли не до безумия, всякий раз оканчивался только тогда, когда вся кожа становилась багровой.