Альберто Моравиа - Конформист

Дверь за его спиной отворилась, и он обернулся. Перед ним стояла Джулия в свадебном платье из белого шелка, поддерживая обеими руками, чтобы можно было ею полюбоваться, плотную фату, ниспадавшую с головы. Она спросила ликующе: "Правда, красивое?.. Посмотри!" — и, по-прежнему держа в руках расправленную фату, покружилась между окном и столом, чтобы жених мог как следует оценить подвенечное платье. Марчелло подумал, что платье было во всем похоже на любое другое свадебное платье, но ему нравилось, что Джулия тем не менее была довольна этим таким обычным платьем, точно так же, как до нее бывали довольны миллионы и миллионы других женщин. Блестящий белый шелк неловко подчеркивал пышные округлые формы Джулии. Внезапно она приблизилась к Марчелло и сказала ему, отбросив фату и подставляя лицо: "А теперь поцелуй меня… но только не дотрагивайся до меня, не то платье помнется". В эту минуту Джулия стояла к окну спиной, а Марчелло — лицом. Когда он нагнулся, чтобы коснуться губами губ Джулии, то увидел, что в столовой в доме напротив пожилой седоволосый человек встал из-за стола и вышел, и тут же двое других, худой мужчина и женщина- блондинка, почти непроизвольно разом поднялись и поцеловались. То, что он увидел, понравилось Марчелло: в конце концов, он вел себя точно так же, как те двое, от которых, как только что ему казалось, его отделяло непреодолимое расстояние. В тот же миг Джулия воскликнула нетерпеливо: "К черту платье!" — и, не отрываясь от Марчелло, прикрыла рукой обе ставни. Потом, в сильном порыве подавшись к нему всем телом, обвила его шею руками. Они целовались в темноте, фата им мешала, и, пока невеста, извиваясь, прижималась к нему, вздыхала и целовала его, Марчелло подумал, что поведение ее невинно, что она не видит никакого противоречия между их объятиями и подвенечным платьем: еще одно доказательство того, что нормальным людям было позволено обходиться с самой нормальностью совершенно свободно. Наконец они оторвались друг от друга, едва переводя дыхание, и Джулия шепнула ему:

Надо набраться терпения… еще несколько дней, и ты сможешь целовать меня даже на улице.

— Мне надо идти, — сказал он, вытирая рот платком.

— Я провожу тебя.

Они ощупью вышли из столовой и прошли в прихожую.

— Увидимся сегодня вечером, после ужина, — сказала Джулия.

Растроганная, влюбленная, она смотрела на него с порога, прислонившись к косяку. Из-за поцелуев фата у нее сползла и небрежно свисала с одной стороны. Марчелло подошел к ней и, поправив фату, сказал:

— Вот так хорошо.

В эту минуту раздался шум с лестничной площадки нижнего этажа. Джулия, застыдившись, отпрянула, кончиками пальцев послала ему воздушный поцелуй и поспешно закрыла входную дверь.

Мысль об исповеди беспокоила Марчелло. Он не был человеком религиозным, если иметь в виду формальное исполнение обрядов, не был он уверен и в том, что по природе своей склонен к религиозным чувствам. Тем не менее он охотно согласился бы на исповедь, требуемую Доном Латтанци, воспринимая ее как один из обычных поступков, к которым принуждал себя, чтобы окончательно укорениться в нормальности, если бы подобная исповедь не предполагала признания в двух вещах: трагедии, случившейся с ним в детстве, и поездке в Париж. А именно их, по разным причинам, Марчелло считал постыдными. Подспудно он улавливал, что между двумя этими событиями существует тончайшая связь, хотя ему трудно было бы сказать с определенностью, в чем эта связь заключалась. С другой стороны, он понимал, что среди множества моральных норм он выбрал не христианскую, запрещавшую убивать, а совсем другую, политическую, недавнюю, кровь не отвергавшую. Он не признавал в христианстве, представленном церковью с сотнями пап, бесчисленными храмами, святыми и мучениками, силу, способную вернуть ему общность с людьми, которой его лишила смерть Лино. Эту силу, напротив, он приписывал тучному министру с перепачканным помадой ртом, его циничному секретарю, своему начальству по секретной службе. Все это были не столько ясные мысли, сколько смутная интуиция, и печаль Марчелло росла, словно для него существовал единственный путь к спасению, и тот был ему не по душе, а все остальные были закрыты.

Надо решаться, подумал он, садясь в трамвай, идущий к Санта-Мария Маджоре, надо выбирать: либо исповедаться до конца, согласно церковным нормам, либо ограничиться исповедью неполной, сугубо формальной, чтобы доставить удовольствие Джулии. Хотя Марчелло не посещал церковь и не был верующим, он склонялся к первому решению, почти надеясь с помощью исповеди если не изменить свою судьбу, то, по крайней мере, еще раз в ней утвердиться. По дороге он рассмотрел проблему с обычной своей, несколько педантичной серьезностью. В том, что касалось Лино, Марчелло чувствовал себя более или менее спокойно: он сумел бы рассказать о событии так, как оно произошло на самом деле, и священник, разобравшись и дав обычные наставления, отпустил бы ему этот грех. Но с порученным ему заданием, подразумевавшим обман, предательство и в конечном счете, возможно, даже смерть человека, дело обстояло иначе. Трудность была не в том, чтобы добиться одобрения возложенной на него миссии, а в том, чтобы заговорить о ней. Марчелло был не совсем уверен, что способен на это. Ибо заговорить о ней — значило бы отказаться от одной нормы поведения ради другой, подвергнуть христианскому суждению нечто такое, что до сегодняшнего дня он считал совершенно независимым; значило бы изменить негласному обету молчания и секретности; словом, поставить под угрозу с трудом возведенное им здание нормальности. Но вместе с тем стоило попытаться выдержать испытание, хотя бы для того, чтобы с помощью окончательной проверки еще раз убедиться в прочности этого здания.