Альберто Моравиа - Конформист

— Ешь, мама.

— Нет-нет, мне не хочется есть, — всхлипывая, ответила мать, — вы оба простите меня… вы счастливы, и счастье не должно нарушаться печалью старухи. — Она резко поднялась, направилась к двери и вышла.

Подумать только, прошло уже шесть лет, — сказала Джулия, глядя на дверь, — а все как в первый день.

Марчелло ничего не ответил. Он достал сигарету и закурил, опустив голову. Джулия взяла его за руку и спросила почти умоляюще:

— О чем ты думаешь?

Она часто спрашивала с любопытством, о чем он думает, обеспокоенная серьезным, замкнутым выражением его лица. Марчелло ответил:

Я думал о твоей матери. Ее похвалы ставят меня в неловкое положение, она недостаточно меня знает, чтобы говорить, что я добр.

Джулия сжала его руку и сказала:

— Она говорит так вовсе не для того, чтобы сделать тебе комплимент. ив твое отсутствие она часто повторяет: какой Марчелло хороший, какой добрый.

— Откуда она знает?

Ну, такие вещи видно сразу. — Джулия встала, подошла к Марчелло и, прижавшись к нему округлым бедром, провела рукой по его волосам: — А что? Ты не хотел бы, чтобы о тебе думали, что ты добрый?

— Я так не сказал, — возразил Марчелло, — я говорю, что, возможно, это неправда.

Она покачала головой:

— Твой недостаток в том, что ты слишком скромен. Послушай, я — не мама, которая хотела бы, чтобы все вокруг были добры, я знаю, что есть люди добрые и злые… тем не менее для меня ты один из лучших людей, каких я встречала в своей жизни… и я говорю так не потому, что мы помолвлены и я люблю тебя, а потому что это — правда.

— Но в чем моя доброта?

Я сказала тебе: такие вещи видно сразу. Почему о какой-то женщине говорят, что она красива? Да потому что это видно… так и с тобой — видно, что ты добрый человек.

— Ладно, — сказал Марчелло, опустив голову.

Убежденность обеих женщин в его доброте была для него не нова, но всегда сильно его смущала. В чем состояла эта доброта? Был ли он действительно добр? Не было ли то, что Джулия и ее мать называли добротой, ненормальностью, то есть отчужденностью, отрешенностью от обычной жизни? Люди нормальные не были добрыми, снова подумал он, потому что за нормальность надо было всегда платить — сознательно или нет — дорогую цену, расплачиваться бесчувствием, глупостью, подлостью, а то и попросту преступлением. От этих размышлений его отвлек голос Джулии:

— Кстати, знаешь, принесли платье… я хочу показать его тебе… подожди меня здесь.

Она стремительно вышла, а Марчелло встал из-за стола, подошел к окну и распахнул его.

Окно выходило на улицу, а точнее, поскольку квартира находилась на последнем этаже, на сильно выступающий карниз дома, за которым ничего не было видно. Но по ту сторону пустоты тянулся аттик стоявшего напротив дома: вереница окон с открытыми ставнями, сквозь которые виднелось внутреннее убранство комнат. Напротив находилась квартира, очень похожая на ту, где жила Джулия: спальня с еще незаправленными кроватями; "приличная" гостиная с обычной темной мебелью под старину; столовая, где в этот момент за столом сидели трое — двое мужчин и женщина. Комнаты в доме напротив находились совсем близко, потому что улица была неширокая, и Марчелло ясно различал в столовой троих обедающих: приземистого пожилого человека с большой седой шевелюрой, мужчину помоложе, худощавого и темноволосого, и женщину в зрелом возрасте, блондинку, склонную к полноте. Они спокойно ели за столом, похожим на тот, за которым только что сидел сам Марчелло, над столом висела лампа, не слишком отличавшаяся от той, что находилась в столовой Джулии. Тем не менее, хотя Марчелло и видел обедающих так близко, что складывалось впечатление, будто он слышит их разговоры, должно быть, из-за ощущения пропасти, создаваемого карнизом, ему казалось, что они от него далеко, безумно далеко. Он снова подумал, что эти комнаты и есть нормальность: он их видел и мог бы, чуть повысив голос, заговорить с обедающими, и тем не менее он находился снаружи, причем не только в материальном, но и духовном смысле. Напротив, для Джулии эта отдаленность, эта отчужденность не существовали, для нее они были явлениями сугубо физического порядка, Джулия всегда находилась внутри этих комнат, и, если б он попросил ее, она равнодушно сообщила бы ему все, что знала о живущих там людях, как незадолго до этого рассказывала ему о приглашенных на свадьбу. Равнодушие, объяснявшееся не дружескими отношениями, а попросту рассеянностью. Будучи целиком там, внутри, в нормальности, она никак не осознавала и не называла ее, подобно тому, как животные, если бы вдруг обрели дар речи, никак не называли бы природу, к которой они принадлежат полностью, без остатка. Но он был вовне, и нормальность для него называлась нормальностью именно потому, что он был из нее исключен и ощущал ее как таковую в противоположность собственной ненормальности. Чтобы быть похожим на Джулию, надо было или родиться таким, или же…