Евгений Чириков - Юность

— Ах, Калерия! Мы с тобой сгорим в этом огне…

— Пусть!.. пусть!.. Ведь это сказка!.. И она еще не кончилась…

Рано утром Калерия уехала… А солнце ярко блистало на вымытой траве, на цветах, на деревьях, переливаясь и играя в бесчисленных каплях вчерашнего дождя… И птицы как-то особенно громко и радостно звенели в лесу, гордо вздымающем к голубым небесам свои вершины… В избушке осталось всё так же, как было с ночи: самовар на столе, недопитая чашка чаю, полотенце на стене, ружье, под столом — Джальма, а за белой печью — повядшая смятая трава… На полу валялась черная роговая шпилька… Но в углу на лавке была страшная пустота: там не было желтого чемодана.

— Калерия, Калерия! Что ты со мной сделала…

Я бросился в траву и, целуя ее, горько плакал.

Весь день я блуждал по лесу с белой Джальмой и разговаривал с ней о Калерии:

— Эх, Джальма! Уехала Калерия… бросила нас Калерия!..

— Помнишь, Джальма, как она поцеловала тебя?

— Вот здесь, Джальма, мы с ней ели землянику…

Побывал на всех полянках, где мы были вместе, полежал и посидел на всех лужках и упавших соснах, где мы отдыхали… Безысходной грустью веяло от этих местечек… Иногда я останавливался и громко с тоской кричал:

— Калерия!

Тогда Джальма настораживалась и начинала смотреть в ту сторону, куда я кричал, и выжидательно помахивала хвостом…

— Нет, Джальма, не жди: она далеко…

К вечеру вернулся в избушку и долго всматривался во все мелочи ее обстановки, надеясь увидать или найти что-нибудь близкое, связанное с Калерией или напоминающее ее. Ах, дедушка, зачем ты убрал траву, вымел пол, расставил в порядке лавки. Теперь еще дальше стала Калерия и кажется, что не прошлой ночью была гроза и горело пожаром окно, а давно, давно когда-то…

— Уехала молодуха-то…

— А-а, дедушка!

— Куда она?

— Не знаю.

— Как не знаешь?.. Вот тебе раз!..

— В город…

— Зря пустил… одну… Она у тебя с ветром… Этаких надо в руке держать… На-ка вот — в траве нашел… Видно она обронила…

Дедушка подал мне знакомое колечко с кроваво-красным рубином.

— Она, она… Спасибо, дедушка!..

— Мне чужого не надо… Ждать ее будешь здесь или… она нескоро?

— Нескоро… Надо идти…

А уходить не хотелось, не было силы уйти…. Избушка таила в себе тайную близость с Калерией… Чудилось что-то невидимое и любимое…

— А где, дедушка, водяная лилия?.. Вот здесь, на окне, она лежала.

— Выкинул я ее… Она ведь померла, завяла… В озере их сколько хочешь… Свежих нарвешь…

— Выкинул?

— Выкинул.

— Эх, ты!.. А трава?..

— Я тебе свежей накошу… примялась она… В сенцах ее разбросал — ноги вытирать… После дождя-то грязи натащишь…

Как молния, пронизало мне сердце воспоминание о последних ласках пред рассветом, и, сев на лавке, я опустил руки и голову: «кончилась сказка»!..

— Скучаешь… Пойдем-ка, брат, на охоту! Всё пройдет… Вчерась перед грозой налетело уток — прорва…

— На охоту? Да, да, пойдем!..

— Я на ботнике, а ты с собакой берегом… Мы их всех выгоним…

— Джальма, идем!

Дедушка с багром и длинной одностволкой тихо пробирался камышами, стоя на маленьком ботнике, и с берега казалось, что он идет по озеру, подпираясь палкой. Мы с Джальмой продирались чрез чащу прибрежных тальников и старались не отставать от дедушки…

Дивный вечер после недавнего дождя и грозы: всё блестит свежестью, яркостью красок и какой-то новизной, словно это совсем не то озеро, которое видел уже… Золотые, розовые пятна на воде, и в этих пятнах — белоснежные лилии и желтые, как куриные желтки, кувшинки… В зеленых камышах — бархатные шишки, на воде — широкие листья плавуна и зеленые узоры — кружева ряски… Таинственная гладь воды, заставляющая верить в русалок… Вон там, под склонившимся над водою кустами, где тихая глубина похожа на зеркало с отражением, что-то плеснулось и пошевелило водоросли…

— Кря! кря! кря! — испуганно закричала утка и, ударяя по воде крыльями, полетела, словно побежала по воде…

— Бей! — кричит дедушка.

Вскинул ружье, и гулкий выстрел разбудил вечернюю задумчивость. Тяжело упала утка на воду и потянулись около нее расползающиеся круги. А дым от выстрела лениво ползает по воде…

— Есть! Джальма! Пиль!

Визжит от радости Джальма и, задыхаясь от волнения, плывет по озеру к убитой утке…

— Как ты ее смазал! Ловко, брат!..

— Кря! кря! кря!

— Трах! Трах!

— Трр-ах! — кончает одностволка дедушки и несется его досадливый шопот: