Уинстон Черчилль - Саврола

«Эти агитаторы, — говорилось в газете «Придворный», — во все времена в мировой истории жаждали титулов и почестей, и перспектива сближения с могущественными людьми снова оказалась непреодолимой для строгого и несгибаемого сына народа».

Эта разнузданная пошлость, казавшаяся более отвратительной, была менее опасной, чем суровые и мрачные предупреждения и протесты, содержавшиеся в демократической прессе. В газете «Бурный поток» откровенно говорилось, что если подобные вещи будут продолжаться, народная партия будет вынуждена найти другого лидера, «не раболепствующего перед властью и не стремящегося снискать расположение у элиты».

Саврола с презрением прочитал эти критические замечания. Он признавал тот факт, что такие вещи будут сказаны, и заранее подготовился. Он знал, что было неразумно идти на бал. Саврола понимал это с самого начала. Однако он не сожалел о своей ошибке. В конце концов, почему партия должна указывать ему, как он должен строить свою личную жизнь? Он никогда не откажется от своего права ходить туда, куда ему хотелось. В этом случае он следовал своему собственному желанию, и осуждение, которое обрушилось на него, оказалось платой, которую он был готов заплатить. Когда Саврола думал о своем разговоре в саду, он не чувствовал, что совершил роковую ошибку. Однако необходимо было исправить ситуацию. Он снова просмотрел записи своей речи, отточил предложения, обдумал отдельные вопросы, собрал нужные доводы и внес дополнения, которые он считал уместными в связи с изменившимся настроением общества.

Этим он занимался все утро. Море пришел к завтраку. Он не решился прямо сказать: «Я же говорил вам именно это», но его взгляд выражал уверенность и несгибаемость его точки зрения. Его характер был таков, что он легко приходил в восторг или впадал в депрессию. Теперь он был мрачным и печальным, считая, что борьба была проиграна. Оставалась лишь слабая надежда, что Саврола мог бы выразить на митинге сожаление и напомнить народу о своих прошлых заслугах. Он предложил это своему лидеру, которого рассмешила подобная идея.

— Мой дорогой Луи, — сказал он, — можете и не мечтать ни о чем подобном. Я никогда не пожертвую своей независимостью; я всегда буду ходить куда мне захочется и делать то, что пожелаю. Если им это не понравится, они могут поручить общественные дела кому-то другому.

Море заметно вздрогнул, а Саврола, вроде не замечая этого, продолжал:

— На самом деле я ничего не скажу им, но по моему поведению они поймут, что их упреки мне так же безразличны, как неприязнь Молары.

— Возможно, они просто не будут вас слушать. Есть сообщения, что могут начаться военные действия.

— О, я заставлю их слушать. Может быть, сперва они и покричат, но думаю, что поведение их изменится, прежде чем я закончу свою речь.

Его уверенность оказалась заразительной. По крайней мере, Море повеселел: то ли под влиянием слов Савролы, то ли благодаря бутылке отличного красного вина. Подобно Наполеону Третьему, он почувствовал, что все еще могло наладиться.

Тем временем президент был необычайно удовлетворен первыми результатами своих усилий. Он не предполагал, что принятие Савролой приглашения могло так сильно понизить его популярность. И хотя это не было заслугой президента, ему неожиданно повезло. Кроме того, как отметил Мигуэль, все складывалось замечательно и в других направлениях. Он ожесточил свое сердце и отбросил угрызения совести. Суровая горькая необходимость толкнула его на неправедный путь; но теперь, когда он начал по нему двигаться, он был полон решимости продолжать. Тем временем со всех сторон возникали неотложные дела. Британское правительство демонстрировало жесткое поведение в связи с африканским вопросом. Нельзя было оставить африканский порт незащищенным. Флот должен был отправиться туда немедленно. В данный момент он не мог обойтись без пяти военных кораблей, присутствие которых в бухте внушало страх многим среди недовольных. Но он понимал, что жесткая внешняя политика будет популярна или, по крайней мере, достаточно привлекательна, чтобы отвлекать общественное движение от волнений внутри страны. Он также знал, что катастрофа за границей ускорит революцию дома. Он признавал силу и военные ресурсы Великобритании. У него не было иллюзий по поводу относительной слабости Лаурании. Действительно, только благодаря этому они чувствовали себя сильными и могучими. Британское правительство сделает все, что в его силах, чтобы избежать войны (любезные англичане называют такую политику запугиванием) с таким крошечным государством. Это был блеф; чем дальше он продвинется, тем лучше сложится ситуация дома, но хотя бы один шаг слишком далеко означал гибель. Это была тонкая коварная игра, полностью поглощавшая все силы и ум крепкого, способного человека.