Герман Мелвилл - ОМУ

Но не в качестве странствующих актеров или лакеев без определенных обязанностей надеялись мы с доктором в ближайшее время получить доступ ко двору королевы Таити. Напротив, как я упоминал раньше, мы рассчитывали, что по цивильному листу будут сделаны дополнительные ассигнования плодов хлебного дерева и кокосовых орехов, чтобы мы могли с соизволения ее величества занять какие-нибудь почетные должности.

По дошедшим до нас слухам, королева для борьбы с французской узурпацией стремилась объединить вокруг себя как можно больше иностранцев. Ее склонность к англичанам и американцам была хорошо известна, и это служило дополнительным основанием для наших надежд на благожелательный прием. Больше того, Зик сообщил нам, будто бы королевские советники в Партувае всерьез подумывали о наступательной войне против обосновавшихся в Папеэте захватчиков. Если бы это оказалось верным, то мы, как подсказывал нам наш оптимизм, безусловно могли рассчитывать на должность хирурга для доктора и лейтенанта для меня.

Таковы были наши виды и чаяния, когда мы замышляли путешествие в Талу. Но, полные столь великих стремлений, мы не забывали и о мелочах, которые могли помочь нам выдвинуться. Доктор как-то рассказал мне, что прекрасно играет на скрипке. Теперь я предложил, как только мы прибудем в Партувай, постараться достать у кого-нибудь инструмент; если же это не удастся, то ему придется смастерить самодельную скрипку и, вооружившись ею, попросить у королевы аудиенции. Ее всем известная страсть к музыке обеспечит ему немедленный прием, и таким образом мы достигнем того, что она обратит на нас внимание при самых благоприятных обстоятельствах.

— И кто знает, — заявил мой веселый товарищ, откинув назад голову и исполняя воображаемую мелодию, быстро водя одной рукой поперек другой, — кто знает, не удастся ли мне моей скрипкой завоевать благосклонность ее величества и стать кем-то вроде Риццио [112] Давид Риццио (1540–1566) — итальянский музыкант, фаворит королевы Марии Стюарт. (Прим. перев.) при таитянской королеве.

Бесславные обстоятельства нашего несколько преждевременного ухода из Тамаи наполнили проницательного доктора и меня всякого рода мрачными опасениями за будущее.

Под защитой Зика мы были в безопасности от наглого вмешательства туземцев в наши дела. Но, странствуя по острову одинокими путниками, мы подвергались риску, что нас задержат как беглецов и отправят обратно на Таити. Вознаграждение, неизменно назначаемое за поимку сбежавших с кораблей матросов, побуждало некоторых туземцев подозрительно относиться ко всем иностранцам.

Желательно было поэтому иметь паспорт, но о такой вещи на Эймео никогда и не слыхивали. В конце концов Долговязому Духу пришла в голову следующая мысль: так как нашего янки хорошо знали и очень уважали на всем острове, нам следовало попытаться получить от него какой-нибудь документ, который подтверждал бы не только то, что мы у него работали, но и то, что мы не являемся ни разбойниками, ни похитителями детей, ни сбежавшими матросами. Такое удостоверение, если даже оно будет написано по-английски, пригодится на все случаи жизни, ибо неграмотные туземцы, испытывавшие благоговейный трепет перед всяким документом, не осмелятся причинить нам неприятности, пока не ознакомятся с его содержанием. Если даже дело примет для нас самый плохой оборот, мы сможем обратиться за помощью в ближайшую миссию, и там островитянам дадут разъяснения.

Когда мы изложили Зику суть дела, он, видимо, был очень польщен тем мнением, какое у нас сложилось о его репутации на Эймео, и согласился оказать нам услугу. Доктор сразу же предложил составить черновик документа, но он отказался, заявив, что напишет сам. Итак, вооружившись петушиным пером, листом плотной бумаги и мужеством, янки принялся за работу. Он явно не привык к сочинительству, ибо его творение рождалось в таких жестоких муках, что доктор стал уже подумывать о необходимости чего-нибудь вроде кесарева сечения.

Наконец, драгоценный документ был готов. И каким диковинным он оказался! Нас очень позабавили объяснения янки, почему он не поставил даты.

— В этом растреклятом климате, — заметил он, — человек никак не уследит за ходом месяцев, потому как времен года здесь не бывает; нет чтобы лето чередовалось с зимой. Всегда кажется, что июль — такая несносная жара.

Раздобыв паспорт, мы стали обдумывать, как нам добраться до Талу.