Леон Юрис - Исход

Раз в неделю по утрам Китти отправлялась вместе с врачом вниз, в Абу-Йешу. До чего же жалки и грязны были арабские дети в сравнении с крепышами Ган-Дафны! Как убога казалась их жизнь рядом с кипучим котлом молодежного села! Казалось, здесь не знают, что такое смех, игры, не представляют, ради чего живут на свете. Это было какое-то застывшее прозябание — еще одно поколение в вечном караване в бескрайней пустыне. У нее сжималось сердце, когда она входила в эти убогие дома, где на глинобитном полу спали вповалку по восемь-десять человек, и здесь же содержались собаки и куры.

И все же Китти не испытывала неприязни к этим людям. Несмотря на убогие условия, они были добродушны и тоже мечтали жить лучше. Она подружилась с Тахой, молодым мухтаром села, который нарочно никуда не уезжал в дни приема. Китти все время казалось, что Таха хочет поговорить с ней о чем-то. Но Таха был арабом, а арабу можно посвящать женщину далеко не во все дела. Он так и не поделился с Китти своими тревогами.

Наступила зима 1947 года.

Карен и Китти были неразлучны. Девушка, которая в самых адских условиях ухитрялась находить крохи счастья, буквально расцвела в Ган-Дафне и стала гордостью всей деревни. Китти сознавала, что каждый день жизни здесь все дальше отодвигает Карен от Америки, и постоянно напоминала ей о чудесной стране за океаном, а Карен тем временем продолжала разыскивать отца.

Хуже было с Довом. Несколько раз Китти порывалась вмешаться в его дружбу с Карен — уж очень они становились близки. Но она понимала, что противодействие может еще сильнее их сблизить, и отступила. Ее поразила привязанность Карен к парню, внешне совершенно равнодушному к девушке. Дов по-прежнему ходил угрюмый и сторонился людей. Правда, разговаривал он несколько чаще, чем прежде, но если надо было его о чем-нибудь попросить, то это могла сделать только Карен.

У Дова вдруг появилось желание учиться. Он забыл все то немногое, что успел узнать до Освенцима, но теперь со страстью наверстывал упущенное и сутками сидел за книгами. Кроме того, он продолжал рисовать. Время от времени из его рук выходили рисунки, в которых отражался незаурядный талант. Казалось, вот-вот его нелюдимость исчезнет и Дов станет таким же, как и другие дети, но нет — он по-прежнему замыкался в себе. Так Дов и жил: сторонился людей, не участвовал в развлечениях, а после занятий встречался только с Карен.

Китти решила поговорить с доктором Либерманом. Он ведь повидал на своем веку не одного такого Дова. Либерман сказал, что у Дова Ландау очень живой и ясный ум да вдобавок талант. Доктор считал, что любая попытка что-нибудь навязать парню приведет к противоположным результатам. Пока мальчик никого не обижает и его состояние не становится хуже, его лучше оставить в покое.

Неделя шла за неделей, и Китти огорчалась, что Ари не дает о себе знать. Статуя Дафны и мошав Яд-Эль постоянно напоминали о нем. Изредка, бывая в Яд-Эле, она заходила к Саре Бен Канаан и подружилась с ней. Иордана узнала об этом, и ее откровенная неприязнь стала еще сильнее. Молодая огненно-рыжая красавица взяла за правило грубить Китти при каждом удобном случае.

Однажды вечером Китти вернулась в свой коттедж и застала Иордану перед зеркалом с одним из своих выходных платьев в руках. Дерзкая девчонка примеряла его то так, то этак. Появление Китти нисколько не смутило ее.

— Красивая штука, если только согласиться носить такое, — сказала она, вешая платье в шкаф.

Китти подошла к плите и поставила чайник.

— Чему обязана? — спросила она холодно.

Иордана без всякого стеснения разглядывала ее комнату и безделушки.

— Несколько частей Пальмаха проходят военное обучение в кибуце Эйн-Ор, — сказала она наконец.

— Я тоже слышала об этом, — ответила Китти.

— У нас не хватает инструкторов. Собственно, у нас всего не хватает. Так вот, мне поручили спросить вас, не согласитесь ли вы приезжать в Эйн-Ор раз в неделю и обучать оказанию первой помощи раненым.

Китти сбросила туфли и села на койку.

— Я бы предпочла не делать ничего такого, что привело бы меня к общению с солдатами.

— Почему же? — спросила Иордана.

— Мне вряд ли удастся объяснить вам свой отказ и одновременно соблюсти приличия. Пальмах, я думаю, поймет и так.

— Чего тут понимать?

— Ну, хотя бы мои личные чувства. Не хочу принимать в здешней распре ничью сторону.

Иордана презрительно засмеялась:

— Так я и знала. Я говорила в Эйн-Оре, что это напрасная трата времени.