Роберт Стоун - В зеркалах

— Ладно-ладно, — сказал Рейнхарт.

Наконец он перешел на другую сторону и увидел, что у центовки что-то происходит. Впереди за толпой прохожих раздавались сердитые возгласы и испуганное женское аханье; у края тротуара стояли два полицейских мотоцикла. Рейнхарт свернул за угол и увидел, что причиной смятения были два молодых негра в темных вискозных костюмах, расхаживающие с плакатами в руках перед витринами магазина. Один — высокий, очень темный юноша с большой уродливо приплюснутой головой — нес плакат с надписью: «Не покупайте у Джима Кроу» [100] Джим Кроу — персонаж скетча актера Томаса Райса (1832), расист. Его имя стало нарицательным. . На плакате второго, атлетически сложенного крепыша с тяжелым подбородком, было написано: «Свободу — теперь же!» Чуть в стороне от них, возле фотографий обнаженных красавиц в витрине кинотеатра «Веселый Париж», десяток молодых белых размахивали руками и пели пародии на «Боевой гимн республики». В толпе, собравшейся возле них, Рейнхарт заметил Моргана Рейни и тут же потерял его из виду.

Худенькая старушка, которая шла рядом с Рейнхартом, увидела плакаты и судорожно схватилась за воротничок платья.

— Почему никто из молодых людей не положит этому конец? — спросила она у него.

— Все в порядке, — говорили полицейские, — все под контролем.

Они расхаживали взад и вперед возле своих мотоциклов, поглядывали на группу у кинотеатра и декламировали свое заклинание.

Когда Рейнхарт проходил мимо толпы белых, из нее выскочил старик в парусиновом комбинезоне и зашагал рядом с ним.

— Видите? — спрашивал старик в комбинезоне, вцепившись в его локоть. — Видите?

Рейнхарт продолжал идти, стараясь стряхнуть его руку.

— Сегодня вечером, — сказал старик, — будет полный расчет. И берегитесь, сукины дети. Мы вечером выпустим кишки черномазым. Мы перережем им глотки при лунном свете.

Рейнхарт вырвал локоть и юркнул в толпу.

— Нынче вечером черномазым конец! — крикнул старик ему вслед.

Появилось двое солдат Возрождения с пачками красно-бело-синих листовок.

— Хотите знать, что происходит? — спрашивали они толпу. — Хотите знать, какие враги их подстрекают?.. Сегодня вечером, — говорили они. — Приходите и узнаете! Истина сделает вас свободными!

По тротуару шли десятки негров, они несли покупки, они ничего не видели.

Рейнхарт быстро пошел к гостинице «Рим». На площадке у двери Филомены он поглядел на небо и увидел, что дождевые тучи уносятся к заливу; над озером очищалось синее осеннее небо. Вечер будет ясным и погожим. Он постучал в дверь Филомены.

— А! — ответил голос Филомены. — Я… не…

— Филомена! Это Рейн. Рейнхарт.

Он услышал позвякивание ортопедических шин Филомены, звук отодвигаемого от двери комода.

— Рейнхарт… Рейнхарт… — бормотала Филомена.

Она открыла дверь и встала перед ним в белых шортах и футболке с вырезом; волосы рассыпались по плечам — блеклое пожелтелое украшение на восковой коже.

— А, дружок! — сказала она. — Входи, милый.

— Ты не видела Джеральдину? — спросил Рейнхарт. — Она была тут?

— Входи, милый, — сказала Филомена. Она протянула худую изящную руку и погладила лацкан его пиджака. — Какой красивый костюм!

— Мне некогда, — сказал Рейнхарт. — Можешь ты мне сказать: была тут Джеральдина? Ты ее видела в последнее время?

— Ты что, не можешь зайти? — пропела Филомена. — Зайди.

— Филомена, — устало сказал Рейнхарт, — ты знаешь, кто я, правда, детка? Рейнхарт… я Рейнхарт.

— Ну да, — сказала Филомена.

Рейнхарт заглянул ей в глаза, они затягивали его, он прислонился к косяку для устойчивости. «Какой знак?» — подумал он. Ее рука сползла с пиджака, пальцы тронули внутреннюю сторону его бедра. Какой знак? Он смотрел в глаза Филомены и видел в них одновременно блеск бритв на бархате… отражение фар в илистой воде… небо над раскопанными могилами. Господи, подумал он. Глаза Филомены были голубые, голубым безумием искрилась их поверхность, засохшая пена безумия в ободках радужки. (И какой ужасный, длинный голубой путь проляжет на дно преисподней, в глубокую пропасть этой сверкающей голубой болезни.) Любовь, любовь, думал он, ощущая на себе ее руку. Если может быть отдых в безумии, то он сюда вошел. Рейнхарт ощущал дрожь желания и усталости… отдохнуть, отдохнуть… глаза безумия, двери склепов. Чего? — подумал он и попытался отодвинуться.

— Да-да, родной, — сказала Филомена… голос ее был внятен, полнозвучен… конечно, она очень хорошо пела. — Я знаю, кто ты. Я знаю.