Дюла Ийеш - Избранное

Лишенной земель венгерской аристократии пришлось испытать нечто дотоле не изведанное. Она очутилась среди людей.

Датскому роду графов Хештетич удалась было одна великолепная комбинация. Они закопали, а потом преспокойно извлекли из тайника все свои фамильные драгоценности. В 1933 году, когда графиня Жеральдина Аппони выходила замуж за албанского короля Зогу, на свадьбу в Тиране была приглашена и графская чета Хештетич в качестве ближайших родственников. К их парадным туалетам полагались также драгоценности. Если драгоценности извлекали из несгораемого сейфа, их обычно страховали от кражи. Эксперты страховой компании оценили драгоценности, которым предстояло путешествие, в полтора миллиона пенгё и из расчета этой суммы получили страховые проценты.

Попав в нужду и откопав те самые драгоценности, графская семья вознамерилась было продать их, но вскоре, при осмотре первой же вещи, выяснилось, что это подделка. Правда, подделка незаурядная, выполненная необычайно искусно. В тяжелой золотой цепи действительно было сколько-то золота, но так мало, что не оправдало бы расходов по выплавке. Брильянтовые украшения были заменены не простым фабричным стеклом, а каким-то полудрагоценным камнем, но столь низко ценимым, что он даже не значился ни в одном прейскуранте. Подобной же подделкой оказалась вторая, третья и десятая драгоценность, извлеченная для продажи, и в конечном итоге весь гарнитур.

Предыстория событий такова: еще в год празднования тысячелетия (в великую эпоху вторичного всевенгерского процветания) [105] В 1896 году; 896 год считается датой обретения венграми родины. семья модернизировала свои драгоценности. Тогда это было своего рода модой и шло в ногу с модернизацией отопительной системы в усадьбах. Средневековые броши и цепи сменили новомодные сабельные рукоятки, шпоры, ожерелья и диадемы в стиле сецессион. Некая крупная венская фирма разослала агентов по усадьбам и вызвала своего рода страсть модернизации, поветрие, охватившее чуть ли не всю страну; вдохнула веяние новых времен в самую консервативную область коммерции. В те годы звание «поставщик двора» еще имело вес.

Излишне говорить, что весь этот консорциум «придворных поставщиков» время от времени снова скупал сбытые ими же драгоценности, учитывая скромный спрос в данной отрасли коммерции, ибо кому в Европе XX века могли понадобиться золотые шпоры в стиле сецессион, разукрашенный бирюзой султан из перьев цапли в style de nouille [106] Разновидность стиля модерн (конец XIX в.), характерная повторяющимися округлыми декоративными формами. или усыпанная сапфирами цепочка для ментика? Предусмотрительная фирма учредила особое — на любые сроки — страхование своих драгоценностей (известных на международных аукционах как ungarischer Schmuck [107] Венгерские драгоценности (нем.). ) и притом от имени одной из самых влиятельных страховых компаний Австро-Венгерской монархии.

А каким образом? Впрочем, это было бы слишком — распутывать целый клубок событий вековой давности! Удовольствуемся своей нитью и обрежем все посторонние. И то будет много.

Не меньшей неожиданностью для венгерского аристократического общества обернулось дело с отечественными и заграничными банковскими вкладами, свои сюрпризы таились и в связях его с верхушкой крупной промышленной буржуазии и биржевыми магнатами, с так называемой финансовой аристократией. Ну, да оставим и на сей раз в покое отдаленные нити. Подобные гнусности… Нет, мое чуткое к нюансам перо противится столь безапелляционным суждениям. (Еще весной 1945 года, взобравшись на один из холмов, образованных руинами дома, холмов, которые тогда возвышались на улицах Будапешта, кого узрел я карабкающимся по противоположному склону с новехоньким альпенштоком в руке, отчего и рюкзак за его спиной на первый взгляд вызывал ассоциации не с нищетой и ужасами, а с покрытыми снегом вершинами и счастьем блуждания в горах? Я увидел одного из богатейших трансильванских магнатов. Намеренно возвратив ему рукопожатие, которым он, видимо, по рассеянности, удостоил меня два года назад, и присовокупив к рукопожатию сигарету — в качестве процентов, — я завязал с ним беседу, давая ему возможность насладиться никотином. Он не жаловался. Лишь когда мой взгляд упал на обтрепанную, утратившую шнуровку шубу магната и никак не идущую к ней по стилю, но из-за поношенности все же подходящую к случаю простую меховую шапку — лишь тогда он сказал, как бы в оправдание: распоследний его кучер гораздо человечнее объединенного совета влиятельнейших банкиров мира. У меня готово было сорваться с языка утешение, что тут нечему удивляться: ведь бесчеловечность взаимоотношений в обреченном на отмирание капиталистическом обществе, между прочим, давно известна марксистской науке. Но я промолчал, а потом, прежде чем расстаться навеки, спустившись он по одну, а я по другую сторону холма, словно символического водораздела, я сунул ему в руку оставшуюся пачку сигарет.)