Дюла Ийеш - Избранное

На четвертый день приехал за мной еще неженатый представитель благородного крыла нашей семьи, один официант. Он смерил меня взглядом, словно какого-нибудь бандита, и, сознавая ответственность своей миссии, надменно бросил мне: «Собирайся!» Я подхватил все тот же узелок, и мы отправились в путь. Только не в сторону Шимонторни. «Твоя мать ничего об этом не знает», — сказал он, когда мы уже шагали по улице Вайты. Там мы сели в поезд и поехали в сторону Сексарда. В Кёлешд-Тенгелице, на третьей или четвертой станции, я не размышляя, с непокрытой головой, в одном только пиджачке вышел из вагона и спокойно зашагал от станции. Двоюродный брат настиг меня возле станционной уборной и затащил за нее; я прикрыл лицо руками, а он стал бить меня по наголо стриженной голове. Но тут раздался свисток паровоза, кузен схватил меня за шиворот и уже на ходу поезда втянул в вагон. Я не противился. Ехал, куда везли.

Всего, естественно, я не рассказал. Я и так взял на себя непомерную задачу. Чуть только запустишь руку в «материал», на пальцы наматываются тысячи нитей; как же теперь, в заключение, связать их в единый узел? Читатель уже привык, что в конце произведений, ставящих даже самые больные вопросы, ему для успокоения встревоженной совести неизменно преподносят рецепты и рекомендации, как должны решаться затронутые проблемы, или подают хотя бы надежду на то, что еще не все потеряно, и, если болезнь установлена, найдутся и врачи, которые ее вылечат. Так, чувство общности, которым проникся читатель, делает его беспечным. Но я не берусь убаюкивать его дешевыми заверениями — я ведь и сам не из легковерных. Я сознаю, насколько серьезно заболевание, и предвижу его последствия. Решается судьба целого народа. Как здесь помочь? Вопрос этот в равной мере относится и к читателям: ведь им теперь известно все, что знает автор. Если найдутся среди них такие, кто, сочтя эту книгу без «выводов», незавершенной, будет ждать продолжения, могу сказать, что я тоже жду продолжения — от них. Им предлагаю я свой труд.

Меня пригласил к обеду бывший граф, прежний хозяин той пусты, где появился на свет мой отец и ознакомился с земной юдолью и где мои деды и прадеды жили и умирали слугами и батраками.

Стало быть, мой род и графский испокон веку состояли в тесной связи, жили под одним небом, передвигались по тем же дорогам, правда, одни в карете, запряженной четверкой, — члены верхней палаты и дамы Звездного креста [103] Звездный крест — австрийский орден, членами которого могли быть лишь женщины из высших аристократических семейств. , а другие: пастух — верхом на осле, жопа и дочь пастуха — на своих двоих да босиком, с корзинкой провизии в руках и по праздникам в воскресном чепце на голове вместо Звездного креста и диадемы.

В первый момент меня, естественно, удивило это приглашение.

Но не было никаких оснований не принять его. Напротив, у меня были все основания принять это приглашение. Приглашение к обеду. «На пару картофелин» — по традиционной формуле английского аристократического общества.

Этому письменному приглашению предшествовало своего рода устное прощупывание почвы, какое, если верить газетам, принято в среде дипломатов. Впрочем, делалось это с весьма похвальным намерением, дабы в случае чего ни в хозяине, ни в приглашенном не застряла занозой «рефуза» [104] Отказ ( искаж. англ. refuse). , как донес это выражение — вместе с приглашением — первый гонец, восприняв его из уст обитателей замка в качестве своеобразной верительной грамоты; несмотря на искажения, которые оно претерпело в пути, слово это не вызывало сомнений в своей подлинности.

Все пастухи, а тем самым и все их отпрыски, приходились друг другу сродни. В этом смысле и сей дипломатический курьер был моим родственником, хотя столь же дальним, как библейские времена. Он выглядел дремуче старым, вернее, выдавал себя за дряхлого старца, или — еще точнее — позволял считать себя таковым. Долгие десятилетия он работал на местном конном заводе кем-то вроде управляющего, поскольку высокий ранг старшего конюха был унаследован им от дедов и прадедов: все бразды правления вплоть до распределения кормов были сосредоточены в его руках. Когда в эти места пришел фронт, старик оказал графу некую незначительную услугу, которая едва не стоила ему жизни. Об этом мне рассказали в одной компании, сдобрив историю чуть заметной долей язвительности. Мне самому весьма редко приходилось встречаться со стариком. Однако наше древнее родство вынудило меня взять сородича под защиту, и даже более того: одобрить его поступок.