Скиталец - Кандалы

— Флигелек над Волгой, против колокольни монастыря!

— Знаю! Найду. Когда дома?

— По вечерам!

— Есть! Я бывший матрос с буксирного парохода «Бурлак». Приду к вам неожиданно, на огонек! Хорошо?

— Вы шутите! У вас и времени не будет прийти к нам!

— Найду время! Вы — славные, неиспорченные, чутьем чую — талантливые ребята! По рукам?

— По рукам! — засмеялась «тройка».

— А теперь давайте закусывать! Водку пьете?

— Да что вы? Ничего не пьем! Мы и в трактир впервые попали из-за вас! Везли вас сюда!

— Ну и не пейте! Не берите с меня примера! Гарсон!

Он заказал себе ужин, а друзья, попрощавшись с ним, улыбаясь и раскрасневшись от удовольствия, вышли из трактира.

Трактир понемногу пустел. Пожилой актер остался один за трактирным столом, закрыв глаза и подперев щеку рукой. На его скульптурном лице застыло выражение усталости, скуки и одиночества.

Вышел первый номер рукописного журнала, в котором, кроме заглавной статьи Солдатова, посмертных стихов Левитова и поэмы Клима, подписанных псевдонимами, наибольший успех имела сатирическая сказка Вукола «Пузо бездонное», направленная против ненавистного всем директора. Сказку при взрывах веселого смеха читали и перечитывали вслух даже в курилке — излюбленном месте собраний воспитанников института. Журнал быстро стал известен за стенами учебного заведения: гимназисты, реалисты, духовные семинаристы и курсистки медицинских курсов читали и переписывали журнал. Кроме того, по рукам ходила тетрадка стихотворений Клима. Наконец, журналом молодежи заинтересовались серьезные партийные люди, таинственные революционеры, общение с которыми было сопряжено с опасностью и тайной.

Однажды — уже в конце зимы — вечером Василий Солдатов заявил своим питомцам, что хочет их повести в гости к одному человеку.

— «Сам» хочет видеть вас, из-за журнала.

Все четверо долго шли гуськом по темным улицам и переулкам, по узким дощатым тротуарам окраины города, соблюдая предосторожности — не следят ли за ними шпики.

Наконец, на одной из глухих улиц вошли в незапертую калитку. Во дворе, в одноэтажном деревянном флигеле сквозь опущенные гардины тускло светился огонек. Солдатов дернул ручку звонка на проволоке, и дверь тотчас же отворилась. Все это казалось очень таинственным и волновало новичков.

Вошли в небольшую, тепло натопленную, чистенькую квартирку, ярко освещенную, в зале которой виднелись двое мужчин и две женщины: одна из них — курсистка Антонина. Один из мужчин вышел в прихожую встречать гостей и, здороваясь с новичками, кратко назвал себя:

— Филадельфов!

Это и был «сам».

— Вот привел к вам наших журналистов! — сказал Васька, раздеваясь.

— Добро пожаловать! А ну, покажите-ка: какие они у вас?

Филадельфов добродушно смеялся, пожимая юнцам руки и подталкивая их в комнату.

Филадельфов был очень некрасив: приземистый, сутуловатый, в полотняной косоворотке с пояском, с лицом мордовского типа, с белокурой бородкой «а ля Христос» и длинными, слегка вьющимися густыми волосами. Но некрасивое скуластое лицо это было полно ума, оживления и выразительности. Он часто смеялся и все время шутил, но чувствовалось, что человек этот может шутить с самым беспечным видом даже тогда, когда ему вовсе не до того.

Молодая миловидная женщина была, повидимому, его женой. Антонина встретила своих приятелей, смеясь и ласкательно рекомендуя их:

— Бушуйчик, Буслайчик, Фита! журналисты наши!

— Да они у вас дикие совсем! — шутила хозяйка. — Товарищи, пойдем к чайному столу.

Высокий брюнет, здороваясь с молодежью, не назвал себя. На нем была хорошая пиджачная пара, крахмальная манишка.

Васька заранее предупредил своих воспитанников, что у Филадельфова бывают только поднадзорные и за знакомство с ними можно вылететь из института.

Филадельфов нигде не служил, жил неизвестно на какие средства, находился под гласным надзором, а в прошлом участвовал в знаменитом процессе «ста девяносто трех».

За столом обменивались шутками, шутил и Филадельфов. Звали его Василием Васильевичем. Он говорил весело, остроумно, иногда забавно, вызывая невольные взрывы общего смеха, и через несколько минут заставил всех слушать себя. Речь его была блестящей, остроумной импровизацией в духе статей Салтыкова-Щедрина, лилась картинно, образно, ярко, сверкая неожиданно меткой сатирой. В забавно-остроумной форме он говорил в сущности об очень серьезных вещах, высмеивая царя Охрияна Охрияновича и рать его татарскую, силищу жандармскую. Говорил о народе и народниках, о терроре, в успешность которого более не верил после хождения в народ.