Скиталец - Кандалы

— Не храбритесь! — заметил ему Клим. — Когда бежали сюда, вы не прочь были бы улететь на крыльях! Впрочем, вам идет прозвище «Икар», надо пустить его в оборот.

— Нельзя ссориться с покойниками, — подзадоривал Вукол, — неблаговоспитанно!

А Фита, сделав трагическое лицо, изрек глубоким басом:

— Вот он как встанет, да как схватит вас, да как начнет грызть!

— Не боюсь я его! — возразил Левитов. — Эй, ты, старый ханжа, лентяй, лежебока окаянный, ни дна тебе, ни покрышки! Не мешай игре! Вставай и убирайся вон! — Он стал стучать кулаком по крышке гроба.

Тут раздался первый удар в большой монастырский колокол. Все вздрогнули. Мощная медная волна медленным вздохом упала в темноту раннего зимнего утра, звук ее проник в подземелье, пронизав собою самый воздух его, что-то даже щелкнуло в стене, потянуло холодным ветром, пламя свечи заколебалось, и в склепе продолжительно прогудел густой и страшный звук, похожий на глубокий стон человека.

Свечка погасла. Во тьме стон повторился: это были такие ужасные могильные звуки, что они долго потом чудились «мыслящим реалистам». Мороз пробежал по их спинам, остановился в затылке, члены словно оледенели, кровь застыла в жилах и — как это бывает в кошмаре — каждый из них, желая бежать, не мог сдвинуться с места. Это было только один момент, но он показался невыносимо длинным.

Стоны продолжались, и, наконец, все игроки молча бросились к выходу, натыкаясь на столбы и стены. Клим, Вукол и Фита выскочили из склепа, но вслед им раздался чей-то чужой, высокий и дикий, леденящий душу голос, очень мало похожий на красивый тенор Левитова:

— Помогите! Он… меня… держ…

Затем все смолкло. Было еще темно, едва начинало светать, ветер бушевал, качая ветви старых деревьев заброшенного кладбища. Панический ужас, от которого сходят с ума или умирают от разрыва сердца, поразил их мозг, и юные нигилисты, наталкиваясь друг на друга, бросились бежать как можно дальше от проклятого места. Им казалось, что произошло что-то ужасное, сверхъестественное. Чудилось, что за ними гонится кто-то.

В себя пришли они только в постели, дрожа каждый под своим одеялом, совсем по-детски укрывшись с головой и стуча зубами, как в пароксизме сильнейшей лихорадки.

Утром за завтраком сидели молча, боясь взглянуть друг на друга. Солдатов, ушедший с вечеринки рано, объяснил их неразговорчивость бессонною ночью.

После деда Матвея осталась-таки кубышка с его сбережениями, которые он в течение своей долгой жизни терпеливо откладывал «для детей», сурово отказывая им не только в излишествах или франтовстве, но зачастую в самом необходимом: из-за бережливости деда они ходили дома босиком все лето и осень до первого снега. Дед почти ничего не покупал. Одевались в самотканную пестрядину, работали в самодельных лаптях с онучами, только по праздникам и зимой надевали валенки, свалянные бродячими валяльщиками. Дубленые полушубки и тулупы шились «швецами» из овечьих шкур деревенского стада. Гончарную и деревянную посуду выменивали за обломки железа и на кошек у кошатников, разъезжавших по деревням. Кизяк для отопления русской печи делали сами из навоза и только подтопок топили хворостом из общественного леса или собственной соломой. Продукты питания — хлеб, овощи, молоко, мясо — все было свое! В город ездили для продажи хлеба и деревенских продуктов. Пшеница была главным источником благополучия: ржаного хлеба не любили, не пекли, ржи почти не сеяли на левом берегу, рожью славилась горная сторона, зато и народ там был не тот, что на луговой: серый, темный, ржаной, неприхотливый.

При жизни деда были у него на гумне небольшие два амбарчика с пшеницей: из одного хлеб шел в продажу, другой оставался неприкосновенным — на случай неурожая. Скотины после деда осталось пять лошадей, две коровы и с полсотни овец.

После отмены казенной аренды хозяйство приволжских сел измельчало: молодежь подросла, утеснение в земле увеличилось — кто был середняком, тот очутился бедняком.

Обдумав все происшедшее, Анна Ондревна настояла на том, чтобы Лаврентия женить и выделить.

Дележ произошел осенью, по окончании полевых работ. Поделились мирно и справедливо: о жеребце Ваське-Гекторе метнули жребий — достался Васька Лаврентию, ему же отошла и жеребая кобыла. Сжала губы Ондревна, но полного огорчения не показала: видно, уж такое счастье Лаврушке молодую жизнь начинать, свою семью, свое добро наживать.