Скиталец - Кандалы

— Отдохни-ка, милый, устал, чай? что у те рубаха-то рваная и нет котомочки? голодный небось? хлеб-то есть ли у тебя? дай-ка я те рубаху заштопаю!

Рассказал ей, что хлеб весь вышел, а есть хочется. Рассказал, как выиграл деньги в степи и как люди у него деньги украли.

— Народ ноне со всячинкой быват, обедняли все, вот и честности меньше!

Развязала свою котомку, покормила случайного спутника, ототкнула глиняный кувшин, квасу дала испить. А город уже на горизонте виднелся: стояло над ним желтое облако песчаной пыли, сквозь которую вырезались колокольни церквей, и синела за ним спокойная, как сталь, сияющая под солнцем Волга.

— Пыли-то, пыли-то сколь там, не продохнешь! — сказала старуха, поглядев на город из-под ладони. — Ты пошто туда идешь-то?

Ваня слегка запнулся, пожал плечами:

— Работы искать… Не знаешь ли, бабушка, где бы там на пристани поработать?

— А это, милый, иди ты прямо на склады купца Шехобалова, у самой у Волги. Промзинску артель спроси… Грузчиков там нужно, я знаю.

И вдруг, сделав ястребиное лицо, резко спросила:

— Пашпорт есть?

У Вани не было паспорта, но он сказал твердо:

— Есть!..

— Ну вот, отдохнем перед городом и пойдем вместе, я тебя доведу.

Старуха положила котомку под голову и заснула, а Ивана сомнение взяло: что она про паспорт так строго сказала? Добрая она или злая? а вдруг прямо в полицию приведет? Прислушавшись к ровному дыханию спящей, потихоньку встал и пошел по дороге туда, где над городом золотилась песчаная пыль.

Жара спадала, когда он, проходя мимо здания института, где еще так недавно провалился на экзамене, спустился к Волге, на пристань. Здесь сразу ударил в нос тяжелый дух: пахло нефтью, гнилой рыбой и всевозможными отбросами скученного человеческого жилья. Река у берега была запружена длинными баржами, пароходными конторками, буксирами, а самый берег — огромными штабелями всевозможных грузов. Пристань кишела людьми.

Скоро нашел вывеску «Склады купца Шехобалова» и надпись на столбе около мостков у баржи «Промзинская артель». То и дело попадались навстречу люди в парусиновых рубахах без пояса, иногда с лямкой грузчика за спиной. Тут были все крепыши с широкими спинами и стальными мускулами. Загорелые лица, обросшие лохматыми бородами, носили оттенок грубости, мрачности и добродушия. Крючники надевали и прилаживали похожие на лошадиные седла лямки, приготовляясь продолжать работу после обеденного перерыва. Распоряжался ими старший крючник средних лет, которого все звали «старостой». Ваня встал у столба, выбирая момент, чтобы заговорить с ним.

Но к старосте подошел поджарый человек в потертом пиджаке и с такой же потертой физиономией, с маленькой записной книжкой и карандашом в руках.

Крючники еще не приступили к работе: в ожидании чего-то стояли у мостков многочисленной группой около штабеля тюков различной величины.

— Та чого ж воны́? — по-украински спросил староста.

— А того, — быстро и развязно заговорил «пиджак», — просят магарыч за переноску вот этих двух тюков! — Он пнул ногой в лежавшие два небольших тюка с надписью на каждом: «22 пуда». — Вина просят! Двадцать два пуда никто не берется нести, а коли так, то обязан нести староста.

— Ни, я бильше восемнадцати не потягну, не мо́жу!

«Пиджак» оживился, словно обрадовался.

— Не можешь? а кто понесет?

Староста помолчал и флегматично вымолвил:

— Нема у нас такого чоловика.

— А они говорят, что есть.

— Хто такий?

— Кацапа знаешь?

— Та це ж дурный!

— Ничего, что дурной, а с девятью пудами — я сам видал — идет, как будто ничего не несет, песни поет! Глуп — это правда, смирен, как теленок, сам своей силы не знает. — Кацап! — крикнул он, оборотясь к толпе грузчиков, и махнул рукой. Из толпы выдвинулся худой и нескладный верзила с бабьим простоватым лицом, некрасиво обросшим весьма скудной растительностью.

— Чаво?

— «Чаво»! — передразнил его «пиджак». — Пора, я думаю, грузку начинать! Эдакая дубина, а носишь одни пятерики! Да тебе и двенадцать пудов нипочем! Вот тюк в двенадцать пудов! Бери!

Кацап попробовал приподнять тюк, взяв его за веревки.

— Не! — отвечал он простодушно, — тут боле двянадцати! пущай староста несет!

— Говорят тебе, что двенадцать! Тащи!

Подошли два дюжих крючника, с трудом приподняли тюк на спину Кацапа.

Он согнул ее, длинную, оседланную, зацепил тюк железным крюком и, тяжело шагая, понес его на пароход, проворчав:

— Пра — ей-богу, тут боле двянадцати!