Скиталец - Кандалы

— Да ты не втюрился ли в старшую-то? — искоса посмотрев на брата, спросил Павел и густо засмеялся. Кирилл покраснел. — Ну, ну, не буду! Ладно, дело твое! Что ж? это хорошо — с хорошими людьми дружить!

— Шутки брось! — оправившись, отшучивался Кирилл. — Вы тут только дивиденды на счетах подсчитываете, а там за народное дело на смерть идут!..

— Вот и я говорю, — заключил Павел, — на смерть не пойду, но денег на просвещение народа малую толику дать не откажусь! Либерал — так либерал! Шут с ней! Ты еще, пожалуй, скажешь — буржуй? А я добавлю: и мужик все-таки! мужиком и останусь! Все теперь настроены насупротив этого самого самодержавия! Мешает оно всем: помещики оказались и для буржуев как бельмо на глазу! Вот кончится аренда — тогда нас, богатых мужиков, опять на малый надел сохой землю ковырять заворотят!

— Ну, тогда ты просто здешнюю спекуляцию закроешь — и совсем в буржуи в город перейдешь! — заметил Кирилл. — Кстати, сюда два моих товарища завернут на денек, деньги нужны на хорошее дело, так ты уж того — мало-мало раскошелься!

— Ладно! — деловито буркнул Павел.

Такие разговоры братьев заканчивались дружелюбно. После рассказов Кирилла о студенческих друзьях и знакомствах пели студенческие песни:

высоким басом заводил Кирилл, а Павел и Онтон — первый неуверенно гудя, а второй — тончайшим тенорком с мужицким произношением на «о» присоединялись к припеву:

В теплый летний вечер, когда свалит жара, у крыльца дома Павла собирался хоровод. Солнце, спускаясь к лесу, косо освещало деревенскую улицу, заросшую зеленой муравой. Длинные тени от листратовских домов протягивались поперек улицы, смягчая яркую зелень травы. Бабы, захватив рукоделье, сидели кружком на траве и, как всегда, судачили.

Народу было еще немного, когда из дому вышел Кирилл с новенькой толстой книжкой в руке и сел на длинную скамейку под окнами, на которой уже сидело несколько соседских парней и подростков: Аляпа, Харя, Лёска и другие.

При появлении студента бабы понизили тон разговора.

— Коли с книгой вышел — почитай нам! — бойко сказала жена Яфима Ондревна.

— Знамо, почитал бы! — безразлично отозвались другие.

— Хорошо! — быстро согласился Кирилл, — почитаю, только, чур, не шуметь, не разговаривать, чтобы тихо было!

Бабы умолкли, подвинувшись ближе и сделав постные лица. Парни — наоборот — ждали чего-то веселого, чтобы посмеяться было над чем.

Кирилл развернул книгу, крякнул, обвел глазами небольшой кружок слушателей и начал чтение. Хорошо звучал его сочный голос. Чтец скрадывал свое окающее средневолжское произношение, смягчал его.

Это был рассказ о бедном Макаре, на которого все шишки валятся.

У парней заранее светились улыбки: они с нетерпением ждали, когда можно будет покатиться со смеху, но бабы, слыхавшие только божественное чтение в церковной сторожке во время говения, разочарованным шепотом роптали: «Что уж это? Чово́ пишут! Про пьяницу!»

Оказалось, впрочем, что отчасти и про божественное было: бедняку якуту Макару, замухрышке-мужичонке, который и водки много пил и бабу свою в пьяном виде колотил, приснилось, что он умер и предстал после смерти на суд Тойона отвечать за свою многогрешную жизнь.

На весах Тойона чашка Макаровых грехов окончательно перетягивала чашку его добрых дел; не видя для себя в этом ничего хорошего, Макар попытался было потихоньку задержать ее ногой, — в этом месте чтения грянул давно бывший наготове смех парней.

Но когда Макар сказал во сне потрясающую по изображению его безотрадной жизни защитительную речь, какой никогда не мог бы сказать наяву, — рассказ захватил слушателей. Кирилл почувствовал это еще до конца чтения, когда же поднял глаза и увидел увеличившуюся в несколько раз толпу слушателей — в последних рядах ее поймал на себе чьи-то серьезные, пристальные глаза: это были глубокие синие глаза Груни.

С первых же дней приезда Кирилла им обоим как-то не удавалось поговорить наедине: семья Груни, прежде прочившая ее замуж за Кирилла, как бы охладела к студенту, да и со стороны девушки стала заметной какая-то преграда. Петербургская жизнь с ее новыми людьми заслонила в его памяти образ волжской красавицы.

Солнце долго закатывалось позади деревни и, наконец, потонуло за Бурлацкой горой, всегда синевшей за Волгой, как туча. Без конца тянулись светлые весенние сумерки.