Жюльен Грин - Обломки

Этим октябрьским утром, прикрыв за собой дверь библиотеки, она вдруг вспомнила те восхитительные часы. И чем слаще были эти воспоминания, тем казались сейчас они мучительнее, так что Элиана даже остановилась на минуту посредине длинного коридора, ведущего в буфетную. С тех пор прошли годы. Счастливее ли она теперь, чем тогда? А главное, ближе ли к осуществлению ее мечта, та мечта, которая уже тогда окончательно завладела ею, когда она одна в огромной пустой квартире вслух разговаривала сама с собой? Она проводила с Филиппом больше времени, чем Анриетта, она похищала у законной жены те часы, которые полагалось отводить той, другой. Хотела ли она, Элиана, большего? И та часть ее души, которая умела рассуждать здраво и жестко, тот циничный голос, который она силой принуждала к молчанию, отвечал ей, если, конечно, она вовремя умела спохватиться, надеясь себя обмануть: «И впрямь, на что мне жаловаться? Забот я не знаю, живу бок о бок с двумя одинаково мне дорогими людьми, которые, надеюсь, платят мне тем же. Разве любая перемена не станет угрозой моему счастью?» — «Как это твоему счастью? — незамедлительно ответствовала совесть. — А счастье Анриетты? А счастье Филиппа? На твоих глазах они становятся чужими, а ты думаешь о собственном счастье!» — «Что правда, то правда, — обрывала она себя, прижимая ладони ко лбу, как прижимают к ушибленному месту. — Я обязана помирить их. Обязана быть доброй, как мне это ни тяжело».

Мальчик переходил из рук в руки, и его пухлой свежей щечки трижды коснулись равнодушные губы. «Вот она, первая минута первой недели скукотищи, — подумал Филипп. — Какое отношение имеет ко мне это существо? Почему он здесь?»

— Ну как, мальчуган, — проговорил он вслух наигранно веселым тоном, — хорошо доехал? Пересаживался в Мотт?

— Раз он здесь, — подхватила Анриетта, фыркнув, — значит, он попал в нужный поезд. Сядь ко мне, Робер.

Элиана встала и заперла дверь, которую забыл закрыть за собой мальчик.

— Конечно, он мог ехать прямым поездом, — проговорила она, бросив укоризненный взгляд на сестру. — Вовсе не обязательно делать в Мотт пересадку. Но, по-моему, ребенку его лет как раз очень интересно сделать пересадку одному, без помощи взрослых. Очевидно, Филипп того же мнения, раз он его спросил…

— Ну-у, я-то спросил, чтобы вообще о чем-то спросить, — промямлил Филипп. — Я не умею с детьми разговаривать.

— Ты в первом классе ехал? — спросила Анриетта.

— Ну, конечно, в первом, — отозвалась Элиана.

— А где же твои вещи, где чемодан? — продолжала расспрашивать мать так, словно на ее вопросы ответил сам Робер.

— Дома есть все, что ему понадобится, — возразила старая дева. — К чему ребенку таскать с собой чемодан, только воров вводить в соблазн.

— Есть хочешь?

— Сейчас мы будем завтракать, — проговорил Филипп, хлопнув в ладоши с таким неестественно оживленным видом, что ему первому стало противно.

Робер, которому так и не удалось раскрыть рта, чтобы ответить хоть на один обращенный к нему вопрос, молча поплелся за взрослыми в столовую, где уже был накрыт завтрак, и сел между Элианой и Анриеттой. Как ни откидывал он своей по-мальчишески красной ручонкой темные шелковистые пряди волос, они все равно падали ему на глаза. Из-за длинных ресниц вокруг глаз лежали тени, что придавало его простодушной мордашке что-то кукольное. Равно как и губы, яркие, четко вырезанные; они казались нарисованными и странно противоречили выражению удивительной наивности, застывшей в глубине его огромных, робко глядевших на свет божий глаз. Всякий раз, чувствуя себя объектом внимания взрослых, он старался улыбнуться, только открывая краешек мелких зубов. Голубая форма сидела на нем нескладно, топорщилась горбом на груди, воротничок подпирал уши, а рукава не доходили до кистей рук. Это дитя, зачатое в минуту ненависти, было сама свежесть и ясность, такими бывают полевые цветы. Ущипнув его за щечку (пожалуй, больнее, чем следовало бы), Элиана поразилась нежности этой кожи, приводившей на память гладкие и плотные лепестки пиона.

— На кого же он все-таки похож? — спросила она, глядя на Робера.

— На отца, — живо откликнулась Анриетта.

— Нет уж, — недовольно отрезал Филипп. — Вот уж ничуть.

— А что, это было бы не так плохо, — необдуманно бросила Элиана.

Эти слова вырвались как крик души, но она сразу прикусила губу. На ее счастье, Робер повязал себе на шею салфетку, и это дало бедняжке подходящий повод переменить разговор.