Жюльен Грин - Полночь

В прихожей встретилась с Элизабет. Обе остановились, не произнося ни слова. На лице Мари Ладуэ была написана страшная новость, и оно приняло сходство с лицом той женщины, которая осталась в маленьком кабинете и видела перед собой лишь беспредельное горе.

— Там что-то случилось, — прошептала она.

Девушка не шелохнулась: она сразу же почувствовала невидимое присутствие в доме чего-то такого, отчего похолодели ее руки. Тут они услышали крик, и у обеих перехватило горло, потому что это был голос крайнего отчаяния, которым каждую минуту в том или другом уголке нашего мира встречают смерть.

В этот день лил дождь, и улица была пустынна. Она вздымалась по склону меж рядами серых домов, крыши которых, почерневшие от старости, блестели, как металлические плиты. Из булочной, куда господин Аньель зашел вместе с Элизабет, он осуждающе смотрел на растрескавшиеся плиты тротуара, на ручьи дождевой воды, струившейся по трещинам, и время от времени обращал свой взор на девушку, в нетерпении ожидая, скоро ли она доест хлебец. В городке и в лавке царила глухая тишина. Хозяин булочной, стоя за прилавком, поглаживал усы в ожидании, когда мадемуазель утолит голод, а господин Аньель бросит на белую мраморную столешницу монету в двадцать пять сантимов, но он также ожидал, не очень на то надеясь, что господин Аньель расскажет что-нибудь интересное.

Господин Аньель меж тем не выказывал никакого расположения к доверительной беседе. Когда посчитал, что хлебец достаточно уменьшился в размерах, он извлек из жилетного кармана двадцатифранковую ассигнацию, подержал ее между большим и указательным пальцами и, не говоря ни слова, положил на прилавок. Элизабет старалась доесть хлебец как можно быстрей, потому что этот процесс не доставлял ей никакого удовольствия, напротив: грубый крестьянский хлебец, кислый и вязкий, застревал у нее в горле, и глотала она его со слезами на глазах. Впрочем, она и без того готова была заплакать. Память невольно возвращала ее на несколько лет назад, к той декабрьской ночи, когда она вложила посиневшую от холода ручонку в теплую лапищу господина Лера. Теперь во второй раз незнакомый человек вел ее к будущей жизни, и она не могла не сравнить добродушного медведя, который вел ее к себе, с этим угловатым серьезным человеком, на чьем попечении она оказалась на этот раз. Прошло уже больше месяца со дня смерти господина Лера, а Элизабет при воспоминании об этом печальном событии испытывала потрясение, словно это было для нее новостью. И сейчас комок подкатился к ее горлу, но она посчитала смешным плакать в булочной и подавила рыдание большим куском хлеба. Господин Аньель повернулся к ней спиной, чтобы рассчитаться с булочником, но девушке казалось, что и в такой позе он за ней наблюдает. Очень высокий и очень прямой, он стоял неподвижно, воплощая печаль и моральную безупречность, такое впечатление он производил всегда, и оно подчеркивалось его одеждой; можно сказать, что даже длинное пальто грубого покроя на его плечах свидетельствовало о том, что для души его, серьезной и положительной, тщета мира сего просто не существует.

Девушка смогла передохнуть несколько минут, так как хозяин булочной при виде двадцатифранковой ассигнации разразился ворчливо-добродушным монологом, главный смысл которого заключался в том, что господин Аньель, как видно, хочет лишить его всей мелочи из-за хлебца ценою в пять су и что лучше записать эту ничтожную сумму на счет господина Аньеля, если он намеревается пробыть какое-то время в Фонфруаде — ловкий способ навести собеседника на нужную тему, — или же (пять су, подумать только!) пусть господин Аньель заплатит в следующий раз.

Любезность булочника разбилась, точно волна о скалу, о хладнокровие господина Аньеля, который наскреб в кармане мелочи, забрал обратно белую бумажку и выложил требуемую сумму, не разжимая губ. Затем обернулся к Элизабет, кивнул головой на дверь и, как тень, пересек отделявшее его от двери пространство, широко шагая длинными ногами в блестящих калошах.

На улице господин Аньель раскрыл зонтик и поднял его высоко над своей долговязой фигурой, гораздо выше, чем это требовалось, словно нес стяг.

— Придвиньтесь ко мне поближе, не бойтесь, — сказал он молодой девушке, наклонившей голову, чтобы спрятать лицо от дождя. — Можете даже взять меня под руку… Таким образом, — добавил он, когда Элизабет выполнила его указания, — мы укроемся оба, потому что падающие перпендикулярно капли дождя будут отскакивать от зонтика и на нас не попадут.