Марсель Прево - Полудевы

– Здесь хорошо, никто не помешает нам. Я никогда не согласилась бы отдать в распоряжение посторонних свою комнату, как делают мама и сестра, даже в вечер бала.

Слова эти, которыми девушка прямо отличала его от своих знакомых, окончательно успокоили больное сердце Максима. Он сел по её приглашению на кушетку, покрытую подушками; она села на стул. Между ними стоял столик с множеством принадлежностей женского туалета; серебряная лампа с таким же, без всяких украшений, абажуром, великолепной работы в стиле ренессанс, стоявшая на шифоньерке около кровати, освещала только одну часть комнаты, оставляя в полумраке остальную.

– Как видите, – я сдержала слово, – заговорила Мод. – Я обещала переговорить с вами с глазу на глаз, и если запоздала несколько, то, верьте, не из каприза, а потому, что не хотела заводить речь о серьезном, интересующем нас предмете, прежде, нежели мы встретимся с вами в обществе.

– Но… – перебил Максим.

– Дайте мне объясниться. Хотя мы с вами мало видались, но, благодаря тому, что я много наблюдала и думала о вас, я, кажется, довольно хорошо знакома с вами. Вы думаете, что любите меня…

– О! Мод!..

– Вам не нравится мое выражение? Скажу иначе: вы любите меня по-своему, то есть, с некоторым неудовольствием против меня и самого чувства ко мне. Не отрицайте: вам страшно, что вы полюбили парижанку, светскую девушку; вам достаточно увидать меня в обществе, чтобы раздражение ваше проснулось с новой силой. И вот сейчас, из-за того только, что я танцевала с другом детства, вы лишний раз усомнились во мне.

Сделав этот упрек, от которого Максим поник головою, она на минуту остановилась. Он считал себя незаслуживающим прощения преступником, и раскаяние было так приятно ему!

– Вы сомневаетесь во мне даже потому, что я на нашем балу танцую с одним из гостей. А между тем вы еще не имеете никаких прав на меня. Как же вы стали бы, получив их, пользоваться своею властью? Теперь понимаете ли вы, почему я не решаюсь еще сделать вас своим властелином?

Максим ответил тихо:

– Я люблю вас… так сильно, что вы и представить не можете. Но мне противен свет, в котором вы живете.

– Свет, в котором я живу? Вы отлично знаете, что я ценю его именно так, как он того стоит. Но, ведь, мы здесь не в господском поместье Пуату, а в Париже, где я ничего другого и видеть не могу, кроме как парижское общество. Разве я виновата в том, скажите сами, что общество это смешанное и такое неопределенное? Конечно, когда я буду замужем, образ жизни мой будет зависать от моего мужа, как теперь от семьи. Но я не хочу, чтобы человек этот, женясь на мне, думал, что он рискует, чем-нибудь или умаляет свое достоинство. Что делать? Может – быть, это глупая и неуместная гордость, но я желаю, чтобы на мне женился человек с закрытыми глазами, надеюсь, что я стою того.

Она встала во весь рост, произнося эти слова, которые были искренни, вследствие неоднократных уколов самолюбия, которыми свет был щедр относительно её. Она показалась Максиму такой горделивой, что он почувствовал себя совершенным ничтожеством перед ней. Ему страшно стало при мысли о возможности потерять ее, и отчаяние, закравшееся в его душу, показало ему ясно, как она была дорога и необходима ему.

Он также встал и пробормотал:

– Но я никогда ничего подобного не говорил и не думал. Я уважаю вас, вполне доверяю и умоляю не отталкивать меня.

– Еще одно слово, – перебила Мод, с прежней грустной строгостью во взгляде. – Я вам сказала сейчас: моя жизнь замужней женщины будет зависеть от моего мужа: итак, если он потребует, чтоб я жила вдали от света, я подчинюсь, конечно, но не знаю, буду ли счастлива, так как имею некоторую слабость к внешней обстановке, к образованному обществу с артистическими наклонностями. Мне кажется, это можно найти в одном только Париже. Если меня увезти навсегда из Парижа, я, может быть, буду чувствовать себя так же дурно, как погибающие здесь привозные птички. Если я буду несчастлива, то, страдая сама, заставлю страдать и другого. Подумайте обо всем этом, друг мой, – прибавила она, придавая голосу некоторую мягкость.

Максим, не смея взглянуть на нее, взял ее руки и прошептал так страстно, что она почувствовала это, так как каждое слово отдавалось в ее сердце:

– Я ваш, безусловно ваш… ваш раб, ваша вещь. Если вы не хотите быть моей женой, о! Скажите мне сейчас: неизвестности переносить я более не в силах, Если вы оттолкнете меня, я, вероятно, умру, но умру мгновенно; медленная смерть от неизвестности так ужасна.