Александр Хьелланн - Гарман и Ворше

Тем временем благозвучный голос пастора Мартенса еще раздавался на кладбище. Речь уже приближалась к концу. Снова повторялись «шесть футов», как некая краткая тема, на которую композитор пишет целую симфонию. И каждый раз упоминание об этих шести футах производило все большее впечатление. Конечно, когда в вечерней газете сообщалось, будто «ничьи глаза не остались сухими», это было преувеличение. Но действительно плакали многие, и не только старушки, а и мужчины; даже некоторые коммерсанты вытирали глаза.

Потому что речь была действительно замечательная. Сначала она звучала немножко угрожающе: о богатом человеке, об очень богатом человеке. Можно было опасаться неподобающего упоминания притчи о верблюде и ушке игольном, но пастор Мартенс нашел правильный тон. Бедноте полезно было услышать, как невелика, в сущности, сила этих земных благ, как мало в них такого, чему стоит завидовать, если разобраться как следует. А фраза о шести футах просто хватала за сердце.

Когда надгробная речь закончилась, выступил церковный пьянчужка Абрахам, держа в руках плоский ящик с землей, которую следовало бросить на гроб.

Стараясь побороть внутреннее волнение, пастор взял лопатку, наполнил ее землей и обнажил голову. Окружающие поснимали шляпы разных фасонов и обнажили столько же голов разных фасонов: тут были и гладкие и кудрявые, на иных были длинные волосы, иные были прилизаны, как кожа на чемодане, там и сям мелькал череп белый и блестящий, как бильярдный шар.

Пастор совершил обряд предания земле глубоко взволнованный, словно выполнение этого обряда было для него слишком тяжело. Слышно было, как земля, брошенная на гроб, шуршала в цветах и шелковых лентах. Еще одна краткая горячая молитва, и священнодействие закончилось, и все шляпы снова оказались на головах.

Музыканты, которые стояли кучкой среди участников похорон и держали инструменты под сюртуками, чтобы они не промерзли, теперь вдруг грянули изо всех сил по знаку распорядителя.

Это произвело сильное впечатление. Как при падении в воду большого камня волны расходятся во все стороны по кругу, так могучая волна звуков раздвинула стоявших во все стороны, и около музыкантов образовалось пустое место.

Этим воспользовался распорядитель церемонии. Он стал во главе шествия, и траурная процессия двинулась назад в том же порядке, в каком пришла. Сразу за музыкантами шел регент с «чертовыми служками»; он был глубоко оскорблен присутствием музыкантов и очень опасался, как бы огорченные члены семьи покойного не упустили из виду, каких усилий ему стоило так хорошо организовать хор.

Но распорядитель был вполне доволен музыкантами, которые играли всю дорогу, и, возвратясь домой к жене, сказал ей:

— Может быть, моя барабанная перепонка немного пострадала, но духовую музыку я все же ставлю очень высоко! Ничто не может заменить ее, когда нужно провести среди черни траурную процессию по городу за почтенным покойником.

Отойдя от могилы, пастор оставил процессию и пошел обратно на кладбище. Поскольку он уже был далеко и его не могли видеть издали народные массы, он пошел напрямик через могилы. Могилы в этой части кладбища все были низкие и поросшие травой. Порою он приподнимал сутану и переступал через могилу, попадавшуюся на пути.

Церковный пьянчужка Абрахам позволил себе добавочное угощение в этот день в честь именитого покойника; он шел, покачиваясь, за капелланом, держа черный ящик; ящик был тот же самый: он употреблялся для всех покойников без различия.

Когда пастор приблизился к могиле Марианны, сюда же подошли и старик Андерс и некоторые обитатели «West End», возвращавшиеся с похорон консула.

Капеллан снял шляпу и вытер лоб, оглядываясь. Он искал глазами Абрахама. Все остальные обнажили головы.

Наконец подошел церковный пьянчужка Абрахам, и три горсти земли поспешно и равномерно упали на убогий гроб.

— Земля еси, в землю и отыдеши! В прах вернешься и из праха снова восстанешь, аминь!

Пастор поспешил обратно, шагая через могилы. Можно было не стесняться: ведь это были только могилы бедняков, а время уже было позднее.

Смерть младшего консула не повлекла больших изменений ни в укладе жизни дома, ни в делах фирмы. Все шло четко, размеренно и продолжало идти, как хорошая машина. Но новый хозяин машины выглядел каким-то озабоченным, и многие считали, что тончайшие части сложного механизма фирмы едва ли будут хорошо работать в его руках.