Грэм Грин - Избранное

— Кормили голубей? — спросил я.

Она фыркнула и закашлялась от дыма.

— У вас есть чувство юмора, — сказала она. — Мне нравятся ироничные люди. Мой отец тоже человек ироничный. Вы, пожалуй, с ним чем-то похожи. Ирония — очень ценное литературное качество. Вам не кажется? Так же как и страсть.

— Не спрашивайте меня о литературе, мисс Тули. Я большой профан.

— Не надо называть меня «мисс Тули». Друзья зовут меня просто Тули.

В Сен-Морисе по платформе прошла группа школьниц. Все девочки была благонравного вида — никаких мини-юбок, никакой косметики. На спинах у них были надеты небольшие аккуратные ранцы.

— Непонятно, красивая страна — и такая скучища, — задумчиво сказала Тули.

— Почему скучища?

— Травку они тут не курят. Не балдеют и никогда не будут. Хотите еще сигарету?

— Благодарю. Они очень мягкие. И приятные на вкус. От них совсем не дерет горло.

— Здорово вы о них говорите. Они и правда обалденные.

Я чувствовал себя гораздо бодрее, чем обычно чувствую в этот час утра. Общество Тули было для меня открытием. Я был рад, что тетушка спит и мы можем познакомиться. Мне все время хотелось защитить ее от чего-то. Недурно было бы иметь дочь, но я как-то никогда не мог представить себе мисс Кин в роли матери. Мать не должна сама нуждаться в защите.

— Этот ваш друг в Париже, видимо, хорошо разбирается в сигаретах.

— Колоссально. В смысле — он по-настоящему кайфовый.

— Он француз?

— Нет. Он из черной-пречерной Африки.

— Негр?

— Мы их так не называем, — сказала она с укором. — Мы называем их цветными или черными. Как им больше нравится.

У меня неожиданно мелькнуло подозрение.

— Его случайно не Вордсворт зовут?

— Мне он известен как Зак.

— Это он. А не вас ли он провожал на вокзале?

— Ну конечно, меня. Кого же еще? Я не ожидала, что он придет, но он стоял у входа, пришел попрощаться. Я купила ему перронный билет, но мне кажется, он чего-то опасался. Дальше не пошел.

— Он знает и мою тетушку тоже, — сказал я. Мне не хотелось ей говорить, для чего ему понадобился билет.

— Колоссально! Какое невероятное совпадение, будто в романе у Томаса Харди.

— Я вижу, вы хорошо знаете художественную литературу.

— Я специализируюсь по английской литературе. Отец хотел, чтобы я изучала социологию и потом какое-то время поработала в «Корпусе мира». Но тут наши взгляды разошлись, да и по другим вопросам тоже.

— Чем занимается ваш отец?

— Я уже говорила вам — он на очень секретной службе в ЦРУ.

— Это должно быть интересно.

— Он ужасно много путешествует. Я только раз его видела с прошлой осени, с тех пор как мать с ним развелась. Я всегда говорила ему, что он видит мир по горизонтали, в смысле — поверхностно, а мне хочется увидеть мир по вертикали.

— То есть в глубину, — сказал я, гордый тем, что уловил ее мысль.

— Это очень помогает, — сказала она, указывая на сигарету. — Я уже слегка забалдела, к тому же вы так здорово говорите. Просто колоссально. У меня такое чувство, будто я встречала вас где-то в курсе английской литературы. Как персонаж. Диккенса мы штудировали в глубину.

— По вертикали, — сказал я, и мы оба рассмеялись.

— Как вас зовут?

— Генри.

Она снова засмеялась, и я за ней, хотя толком не знал почему.

— А почему не Гарри?

— Гарри — это уменьшительное. При крещении ведь человека не назовут Гарри. Такого святого не было.

— Так по церковному канону полагается?

— Думаю, что да.

— Я спрашиваю потому, что когда-то знала потрясающего парня, ему при крещении дали имя Нукасбей.

— Сомневаюсь, вряд ли его так окрестили при рождении.

— Вы католик?

— Нет, но тетя у меня, кажется, католичка. Впрочем, я не совсем в этом уверен.

— Я один раз чуть не перешла в католичество. Из-за Кеннеди. Но потом, когда убили обоих… Ну, в общем, я суеверна. А Макбет был католик?

— Этот вопрос никогда не приходил мне в голову… Думаю… В общем, я точно не знаю.

Я поймал себя на том, что говорю такими же бессвязными, отрывистыми фразами, что и она.

— Может быть, мы закроем дверь и откроем окно? В какой мы сейчас стране?

— Судя по всему, подъезжаем к итальянской границе. Точно не знаю.

— Тогда быстро откройте окно, — приказала она.

Я подчинился требованию, хотя и не понял его смысла. К этому времени я уже докурил сигарету. Она выбросила свой окурок, а затем опорожнила пепельницу в окно. И тут я вспомнил Вордсворта.

— Что мы курили? — спросил я.

— Травку, естественно, а что?