Маргита Фигули - Вавилон

Юноша снова набрал в легкие воздуху и вытер потный лоб.

Гул пронесся по толпе; наклонив головы, люди переговаривались друг с другом.

А юноша продолжал:

— Всем известно, что Кир милостив к своим подданным, что в его государстве царят спокойствие и Порядок и нету там обиженных. Халдеи, мы столько лет мечтали о воле, и вот ее возвещают персидские горны. Кир — владыка истинный и справедливый! Ждите Кира, царя царей и повелителя мира, с ним боги всех племен!

— Да живет Кир, великий царь и покоритель! — неожиданно поддержал его в толпе чей-то голос.

— Да живет Кир-избавитель! — восторженно выкрикнул юноша, поощренный тем, что его слова нашли отклик.

У Нанаи часто-часто забилось сердце, руки, сжимавшие поводья, задрожали. Она не верила своим глазам. Быть может, это ей только снится? В своем ли она уме? Не ослышалась ли? Растерянная, Нанаи пыталась разглядеть лицо юноши, неясное в предвечерней мгле. Она вся напряглась, глаза ее сделались неподвижны, как застрявший в основе ткацкий челнок. Она не могла отвести взгляда от этого грубоватого, скуластого лица с резко очерченным ртом и угольно-черными, метавшимися, словно спугнутые змеи, глазами! Нанаи боялась себе признаться: Сурма — бунтовщик.

В ее мозгу всплыло такое воспоминание о дяде Синибе: как-то раз он нарвал белых колокольчиков и поставил их в подкрашенную воду. К утру колокольчики стали красными. В день семейного торжества дядя принес цветы на стол и сказал:

— Колокольчики, впитавшие краску, подобны младенцу, растущему в утробе матери. Все, что он вберет в себя, будучи в ее лоне, остается в нем до самой смерти; так и этот багрянец останется в цветах, пока они не увянут. А то, что получит младенец с материнской кровью, либо укрепит его тело, преумножит и облагородит мысль, либо закиснет, загниет, и порча эта с кровью проникнет в сердце. Из такого ребенка вырастет дурной человек.

При этих словах мать Сурмы поднялась и спросила неприязненно:

— Отчего это ты глядишь на меня?

— Чтоб ты знала, что таит в себе материнская кровь, — улыбнулся он примирительно.

Она схватила Сурму за руку и ушла из дома.

Сейчас Нанаи по-своему истолковала намек Синиба, да пошлют ему боги свет в царстве мрака, смысл его слов о законе крови: кровь матери взяла верх в Сурме. Та покинула семью, этот изменяет своему народу. Какая низость!

У Нанаи закружилась голова, она качнулась в седле, но дурнота быстро прошла. Пришпорив коня и подобрав поводья, Нанаи стала пробираться сквозь толпу.

— Царский военачальник! — расступаясь, кричали люди.

Нанаи ехала прямо на обелиск.

Зоркие, ястребиные глаза Сурмы узнали Нанаи. Он прижался спиной к столбу и встретил ее предостерегающей усмешкой.

Нервы обоих были напряжены, как тетива лука. Оказавшись с Нанаи лицом к лицу, юноша спросил:

— Тебе чего?

— Я вижу, Энлиль ослепил тебя, и я протягиваю тебе руку, чтобы вывести на путь истинный. Опомнись, Сурма, памятью предков заклинаю тебя, опомнись! Двадцать тысяч единокровных братьев наших сложили голову за нашу, за мою и твою родину…

— Оттого я и не хочу, чтобы погибли еще тысячи. Все равно перс победит, так как пришло время правде одержать верх над подлостью и обманом. Не Вавилония, а правда и справедливость — вот моя родина! Или ты запамятовала, как они обошлись с твоим отцом, забыла, что изо дня в день у, нас в Вавилонии совершаются сотни беззаконий, а богатеи измываются над беззащитным людом? Не все же пользуются покровительством борсиппского дворца, — упрекнул он ее. — Люди умирают с голоду, под плетьми.

Лицо Нанаи исказилось. Ему ли не знать, что побудило ее искать защиту у Набусардара! Теперь он укоряет ее! Но кое в чем он, пожалуй, прав: ей нужно вернуться к своим, разделить их судьбу. Работать с ними на болотах в низовьях Евфрата или пронзить себе сердце кинжалом — это было бы достойнее. Умереть за правду, но не оставить своих в беде. Жестокое раскаяние терзало Нанаи, и не могла она в эту минуту выдержать взгляда Сурмы. Да, да, она тут же помчится в родную деревню… Внезапно толпу охватила паника, люди расступились и пропустили стражников.

Всадники спешились, протискиваясь к обелиску. Впереди шел военачальник с плеткой в руках; сложив ее вдвое и приблизившись к Сурме, он наотмашь хлестнул его по лицу. Брызнула кровь. Алые струйки потекли по шее на рубаху.

— Да отомстят тебе боги! — простонал Сурма.

— Ради Энлиля! — воскликнула Нанаи. — Что вы делаете?

Она не подозревала, как и сам Сурма, что это верховный судья Индин-Амуррум велел схватить бунтовщика, когда ему донесли о его крамольных речах. Идин-Амуррум не думал, что пригрел на своей груди змею: не знал, что прозрев, Сурма устремит взор за рубежи отчизны и. вместо того чтобы помочь братьям в схватке с иноземным захватчиком, станет уповать на справедливость персидского царя… Идин-Амуррум приказал связать и бросить его в темницу.