Маргита Фигули - Вавилон

— Ты ведь слышал, что я пою, к чему же спрашивать?

— Тогда отвечай, как подобает отвечать царю.

— Мне нечего больше сказать владыке Халдейского царства.

— Ты даже не желаешь просить о помиловании? А я затем и пришел, чтобы дать тебе возможность высказать свою просьбу.

— Вижу, государь, тебе жаль отправлять меня в царство теней, не отважился ты исполнить свою угрозу. Царю пристало быть решительным.

— Разве я не решителен? — приосанился царь, задетый ее словами. — Я могу казнить тебя, но могу и помиловать. Я знаю, сама ты не попросишь о снисхождении, вот я и пришел к тебе сам, я, царь Вавилонии. Подумай обо всем хорошенько. Ты еще можешь спасти себе жизнь, дорогую и бесценную.

Произнеся последние слова, он даже причмокнул.

— Ты пожаловал ко мне в темницу, чтобы сказать об этом? Но я повторяла и повторяю только, что уже тысячи раз ты слышал из моих уст.

— Ах, так? — Гнев и отчаянье прозвучали в его голосе.

— Да, царь. Покидая землю скифов, я. препоручила свою жизнь богам, отчего же теперь мне сожалеть о ней? Скифы не так страшатся смерти, как халдеи. Мы не боимся смерти, когда знаем, что за нас отомстят.

— Вот как? — прохрипел Валтасар, расслабляя пряжку на плаще.

— Да! Тот, кому отдала я свое сердце, строен, как ливанские кедры, стремителен, как орел, обитающий на серых скалах севера, мудр, как сам царь Соломон, и смел, как несметные скифские полки, которые он стягивает к: Понту Эвксинскому, чтобы обрушится на наших врагов, в том числе и на тебя, царь Вавилонии. Так мне ли бояться смерти? И если я умру, то останутся тысячи, а вот…

— Что — «вот»?

Рассерженный Валтасар вплотную приблизился к девушке. Отчего враждебно-непримиримы, не по-женски суровы ее речи? Ведь у Дарий такой кроткий взгляд, что любой из богов пленился бы его благодатью.

— Ты сказала, Дария, — Валтасар подавил гнев, видя, что жестокостью он ничего не добьется, — ты сказала, что если ты умрешь, то останутся тысячи, а вот…

— А вот если умрешь ты — что останется после тебя в Вавилонии? Об этом я хотел я тебя предупредить.

— А! — вскричал Валтасар. Ненависть и любовь раздирали его сердце. — Вавилония останется навеки! Нас сотни тысяч, а вас жалкие сотни.

— …но эти сотни обратятся миллионами, когда от вас останутся десятки. Мы заполним весь Новый Свет, от северного моря до южного, от восточного до западного! Мы заполним весь материк и станем вершить судьбы мира, о Вавилонии же будут помнить только по книгам. Поэтому я не боюсь смерти, царь, и умру с улыбкой.

— О, как зловещи, — прошептал Валтасар, едва не лишившись чувств, — о, как зловещи твои прорицания! Дельфийский оракул куда милосерднее. Но я пришел сюда не для того, чтобы сулить тебе золото за пророчества о будущем твоего племени; я дарую тебе жизнь, осыплю золотом, наряжу в роскошные одежды; богатства моих сокровищниц станут твоими, если ты уступишь мне. Тебя пугает моя настойчивость, но ты убедишься, что я могу быть ласковым. Все. в моей власти, ибо я царь. Я могу казнить, но могу и миловать, как никто на свете. Царь всемогущ. Царь может быть добрым, как дитя, и кротким, словно голубь.

— Царь должен быть прежде всего мужественным и мудрым, — перебила его Дария.

— Я стану и мужественным, и мудрым, как ты захочешь.

Он протянул к ней руки, но она отстранилась.

— Царю не к лицу потакать своим прихотям. Властелин должен быть послушен трезвому голосу разума.

— Обещаю быть послушным ему, я исполню все, чего пожелаешь. — Валтасар терял последнее терпение.

— Неумно и недостойно царя выпрашивать любовь. У Валтасара занялось дыхание.

— Воистину на сей раз ты говоришь чистую правду. В моей власти не просить любви, а вырвать ее.

Валтасар сбросил плащ на глиняную скамью. В порыве мстительной страсти он схватил девушку за руки выше локтей; притянув к себе, посадил рядом на скамью, и тотчас неудовлетворенное желание. вспыхнуло в нем с новой силой. Он не сводил глаз с ее плеч. К платью была приколота медная брошь, она вдруг стала расплываться, глаза его заволокло туманом. Измученный бессонницей и ночным бдением, Валтасар терял сознание. Он был беспомощен перед Дарией, между тем царь чувствовал, что лишь ее возвращение во дворец могло вернуть покой его ночам.

— Я скорее отрекусь от престола Набонидов, — начал он, — чем возвращу тебя твоему суженому. Видно ты хороша в любви, но я не посягну на твою. любовь. Даю слово, — проговорил он с грустью. — Ты прекрасна, словно сказочные ледяные вершины; прекрасна, как они, холодна и неприступна, как они. Одно мое слово — и до самой вершины протянется лестница из чистого золота, и ты будешь моею. Но я дал слово.