Маргита Фигули - Вавилон

— И то и другое, — не колеблясь, ответил Улу. — Он любил сильных и отважных, ненавидел слабых и трусов.

— Мне думается, что и Набусардар такой же, как Гильгамеш, — молвила Нанаи, и глаза ее засветились.

— И ты не ошибаешься, — согласился Улу.

— Ну, читай же… читай мне новую легенду о Гильгамеше, премудрый.

Нанаи слушала Улу, затаив дыхание.

Время бежало быстро, так что они и не заметили, как солнечные лучи осветили ветви пиний с другого бока. Не слышали они даже пения и рокота египетской систры, под звуки которой на подворье сменилась стража.

И лишь когда над ними вдруг склонилась седая голова скульптора, они очнулись.

Улу взглянул на солнечные часы и глазам своим не поверил.

— Однако я покушаюсь на время других.

Но скульптор не рассердился, увидев в руках наставника эпос о Гильгамеше.

— О, за чтением преданий о Гильгамеше можно забыть обо всем на свете, не только про глину и резец. И я в молодости целыми днями просиживал над сказаниями о нем. Да и теперь люблю их перечитать. Когда на Вавилонию обрушиваются невзгоды, Гильгамеш укрепляет мои силы, помогает выстоять и верить.

Пока скульптор беседовал с Улу, Нанаи взяла таблички и принялась читать с того места, где они кончили.

Но вскоре Гедека прервал ее.

— Я рад, что тебе пришлось по душе лучшее, что создано халдеями в литературе. Я полагаю, это очень обрадует и непобедимого Набусардара.

Улу поспешил опередить ответ девушки:

— Спору нет, успехи и прилежание Нанаи доставят Непобедимому большую радость.

— Своенравна только, — улыбнулся скульптор. — Вот и теперь ей, видите ли, потребовалась собственная мастерская, а в мою, мол, она будет приходить только за советом.

— Если бы я волен был решать, — попытался смягчить ворчанье скульптора Улу, — то не стал бы ей перечить.

— Досточтимый Улу, — укоризненно произнес Гедека.

— Да, да, мастер, я бы позволил, решить я этого не в силах, но помочь Нанаи мне хотелось бы. Она заслуживает того, чтобы эта ее просьба была исполнена. Ведь и детям дают только те игрушки, которые им по вкусу.

— Но для Нанаи это не детская забава. Она занимается моим ремеслом настойчиво и целеустремленно. Она хочет создавать скульптуры, а не развлекаться.

Глаза Улу задорно вспыхнули.

— Тем лучше, мастер, тем лучше. Ну, не буду отнимать у вас время, — заторопился он, — теперь оно принадлежит вам, да и мне пора приняться за свои дела… Да хранят вас боги.

— Будь благословен, брат Улу, — попрощался с ним скульптор.

Едва Улу покинул их, Гедека сел рядом с Нанаи и завел речь о Набусардаре. Он чувствовал, что владыка, как всегда явится во дворец нежданно-негаданно.

Осторожно, исподволь готовил он Нанаи к этой встрече. Его слова неизменно звучали сердечно, дружески.

Начал он издалека:

— Знаешь ли ты, средоточие любви, что огонь порождает тепло, ветерок бурю, улыбка вызывает восторг, а восторг рождает надежду, знаешь ли, откуда берет начало родник, способный излиться в могучий поток и пробиться к заветной цели?

Гедека говорил, а Нанаи засмотрелась на терракотовый улей. Около летков его роились пчелы. Учитель окликнул девушку, и она, очнувшись, в смущении ответила ему вопросом:

— Для чего ты говоришь мне об этом, дорогой учитель?

— Я хочу напомнить тебе, избранница моего господина, чтобы ты сама стала тем огнем, который обогреет моего владыку, тем ветерком, что породит в нем бурю. Чтобы ты была для него облачком; и подобно тому, как пролившийся из облачка благодатный дождь поит иссохшую землю влагой — так и ты утолишь его жажду. Будь для него улыбкой, вызывающей восторг, надеждой, которая наполнит смыслом его жизнь. Родником, дающим начало рекам и морям, по берегам которых селятся народы и возникают государства.

— Зачем это мне делать, учитель? — Нанаи крепко сжала руками глиняные таблички. — Зачем это мне, если бы даже я и смогла стать всем этим?

Скульптор улыбнулся.

— Если ты сумеешь стать для него всем этим, мой господин обретет в тебе источник силы, ты сделаешь его неуязвимым, ты, будешь для него словно алмазный перстень. Он тебя боготворит, а за любовь платят любовью.

— Любви я не противлюсь, Гедека. Напротив, нынешняя весна словно околдовала меня. Но стоит мне подумать о любви, как охватывает меня недоброе предчувствие — что, если наш дворец посетит владычица подземного царства и унесет с собой персидского князя? Он не в силах долго противиться судьбе. И тогда для меня наступит самое ужасное, отчего уже теперь леденеет сердце. Нет, смерть меня не страшит, но я не хочу умереть, не избавившись от проклятья. Оттого не смею я радоваться, хотя в сердце моем расцветает весна. Оттого боюсь признаться, что втайне жду своего господина, жду, как светильник, в котором вот-вот зажгут пламя… и замираю при мысли, что Набусардар, возвратившись, велит казнить Устигу.