Антанас Венуолис - Перепутья

— Сколько вас было?.. — спрашивал комтур.

— Четверо.

— А злых духов сколько?

— Много.

— Как это — много?

— Я не смог сосчитать.

— Ну, около сотни было?

— Больше.

— Около двухсот?

— Больше.

— Ну, сколько же: триста, четыреста?

— О, около четырехсот было.

— И все нападали?

— Нет, не все.

— Ну, а на тебя сколько набросилось?

— Наверно, сотня.

— Каким оружием они на тебя напали?.. мечами?

— Нет, когтями, зубами, клыками…

— А как же ты один от всех защитился?

— Я всех перекрестил, а последнего мечом перерубил пополам.

— Ну и что, он сразу же сдох?

— Нет, из каждой половинки сделался новый дух… и все сбежали.

— Ну, а какой дух пронзил копьем брата Рудольфа?

— О, это был очень страшный дух.

— А почему ты не разрубил его мечом?

— Он не на меня набросился.

— О, Donner Wetter! — выругался комтур Герман и принялся расспрашивать другого участника похода, брата Хенке.

Показания брата Хенке и Ганса Звибака разительно отличались. Так и не удалось выяснить, кем и при каких обстоятельствах был убит брат Рудольф. Все крестоносцы говорили о лесных духах, но о том, сколько их было, как они выглядели — каждый рассказывал иначе.

Показания Кулгайлиса подтвердили и другие члены отряда, только Ганс Звибак старался свалить всю беду на рыцаря Дранка, а рыцарь Дранк во всем обвинял своего бывшего помощника. Также не удалось выяснить, при каких обстоятельствах были ободраны лица нескольких крестоносцев, а на подбородке одного из них до сих пор сохранился след зубов. Сам он говорил, что на болоте поцарапался; подобным образом объясняли это и другие потерпевшие. То, что селяне сжигали распятия, подтвердил даже сам Кулгайлис; такое святотатство и предрешило исход дела.

Даже комтур Герман возмутился этим деянием и, подняв глаза к небесам, сказал:

— Прости им, господи, они не ведали что творят! — этими словами он закончил расследование убийств в деревне Парайсчяй.

Кару виновным, сказал он, определит сам маршалок ордена.

Совсем не так легко было комтуру Герману разобраться в жалобе рыцаря Дранка на своего бывшего помощника рыцаря Ганса Звибака. Если помощник был виноват в искаженном переводе с литовского и немецкого языков, если он неверно информировал рыцаря Дранка, то все-таки неправ был и сам рыцарь Дранк, ибо, будучи командиром, он мог не подчиниться воину своей хоругви и пресечь недостойные поступки, позорящие звание рыцаря. Поэтому комтур Герман, посоветовавшись с рыцарем Греже, поручил им самим решить спор при помощи оружия, чтобы справедливый суд господен покарал грешника мечом праведника.

На следующий день в поле за стенами замка оба рыцаря выбрали место для своего поединка. Они договорились биться на мечах верхом. Посмотреть на поединок вышли на стены замка весь гарнизон, все крестоносцы и освобожденные слуги Книстаутаса. Комтур Герман пригласил и боярыню с дочерью, чтобы они убедились и увидели, как десница самого господа бога покарает грешника мечом праведника. Комтур попросил их также быть свидетельницами того, что поединок состоится согласно обычаям и законам ордена.

Боярыня с дочерью все еще переживали боль утраты, но отказаться не могли. Притом Шарка и Кулгайлис сказали им, что чужеземный рыцарь, англичанин Дранк, не знающий ни немецкого, ни литовского языка, был обманут своим помощником Гансом Звибаком и вовлечен в позорное дело. Поэтому теперь они и слуги желали удачи английскому рыцарю и ненавидели крестоносца.

Долго ждать не пришлось. Как только поднялись на стены комтур Герман с рыцарем Греже и заняли свои места боярыня с дочерью и служанками, из замка через ворота выехали на резвых конях оба рыцаря. Ехали они рядом, придерживая горячих коней, не глядя друг на друга и будто совсем не замечая, сколько народа, наблюдает за каждым их движением со стен замка. Нетрудно было различить, кто из них англичанин и кто крестоносец. Англичанин весь был словно закован в железо, в сверкающих доспехах; его щит, украшенный родовым гербом с изображением льва и корабля, рассекающего пенистые волны, переливался голубизной, и лучи солнца, отражаясь от него, словно от воды, били зрителям в глаза; гребень шлема заканчивался гибким пучком перьев невиданных заморских птиц; длинный широкий меч висел сбоку и с каждым резким движением рыцаря позванивал, задевая за доспехи и стремена; грудь коня тоже была защищена латами, а голова — металлическим надлобником.