Мишель Зевако - Двор чудес

— Бедная Жюли! — прошептал молодой человек. — Бедная мученица-супруга! Ты умерла от смерти того, кого любила! Костер Этьена Доле сжег мужа и убил жену… Чудовища, устроившие это преступление — казнь великого мыслителя во имя их Бога, во имя их подлой злодейской религии — не знали, что тем и тебя убивают! Ты умерла от скорби, бедная женщина… Но ты уже отомщена: один из тех, кто держал зло на твоего любимого — здесь, перед твоим мертвым телом. Он жестоко наказан… а он еще не самый виноватый!

И со сдавленным вздохом Лантене обернулся к отцу, а тот, бессмысленной улыбаясь, не отрываясь, смотрел на бледное пламя свечи, освещавшее труп жены Этьена Доле…

Лантене наклонился к Авет и тронул ее за плечо.

— Авет, — сказал он, — вам надо удалиться от этого зрелища…

Она покачала головой и ответила:

— Дорогой мой, любимый, оставьте меня еще возле нее…

— Хорошо… Мы останемся здесь до того часа, когда придется навсегда проститься с телом несчастной…

Теряя последние силы, девушка упала на руки к жениху, она сотрясалась от рыданий и невнятно бормотала бессвязные слова, но чаще всего такие:

— Одна я осталась… без матери и отца! Обоих нет! Я одна на всем свете!

— Я остался с вами, — с великой нежностью сказал Лантене. — И вот еще это, Авет… У вас нет матери, нет отца… Но, может быть, будет человек, которого вы будете любить, как отца… на которого обратите взор с милосердием и прощением… к которому пойдете, как ангелы, должно быть, приходят к окаянным душам…

Она посмотрела на него изумленно, не смея и не умея ничего сказать.

А он, продолжая шептать ей на ухо свои загадочные слова, медленно подвел ее к креслу, в котором сидел — граф де Монклар, тот, который заправлял казнью Этьена Доле!

Она узнала его и в ужасе вскрикнула:

— Убийца отца! Великий прево! Здесь! Возле этого праха!

Лантене еще нежнее отвел ее прочь и серьезно, с невыразимой печалью произнес:

— Авет, это мой отец…

Она вздрогнула. Молодой человек продолжал:

— Да, отец! Я вам все потом объясню, Авет… Довольно вам знать эту страшную вещь: тот человек — один из тех, — кто убил Этьена Доле, мой отец… Авет… моя Авет… простите его. Я уже говорил: он менее всех виновен и более всех жестоко наказан… разум его помутился… Теперь мой несчастный отец — одно лишь тело без души…

И она, ангел милосердия, остановила на безумце прощающий взгляд, о котором молил ее Лантене. Она подошла к нему. Без отвращенья, без злобы взяла его за обе руки. Поцеловала в лоб.

Великий прево Парижа улыбался бессмысленной улыбкой, а дочь Этьена Доле прошептала ему:

— Мы прощаем вас… батюшка!

Теперь перенесемся в Фонтенбло, в тот дом, который Дурной Жан поспешно обставил для Мадлен Феррон. Мы придем туда на закате. И войдем в комнату на втором этаже.

Эта комната в точности повторяла ту, куда мы приводили читателя в начале нашего рассказа — в домике для свиданий в усадьбе Тюильри. Те же самые обои. Такая же мебель. Такое же огромное зеркало, готовое отразить во всех подробностях нежные любовные сцены, которые в таком множестве видела некогда усадьба Тюильри… а может быть, и жестокую сцену убийства — такого же, как убийство Феррона!

И Прекрасная фероньерка была тоже там… Она надела ту шелковую одежду, то легкое развевающееся платье, которое прежде так нравилось ее царственному любовнику.

В глубине комнаты — как там, как в Париже… — стояла широкая низкая кровать… ложе безумных объятий…

Полулежа в широком кресле, Прекрасная фероньерка сквозь полузакрытые веки пристально смотрит на Дурного Жана, а тот стоит перед ней и с яростным восхищением созерцает ее. Несчастный дрожит мелкой дрожью.

Поразивший его недуг разрушил весь организм. Быть может, жить ему осталось несколько дней. Но неодолимая страсть, горящая в его груди, поддерживает его…

— Жан, дорогой мой Жан… — прошептала чаровница.

— Госпожа моя? — отозвался он.

— Расскажи мне, как все было…

Мрачное страдание выразилось на бледном лице несчастного.

— Я же все рассказал вам!

— Ну и что? Быть может, ты позабыл какую-нибудь важную подробность…

— Я ничего не забыл, — мрачно ответил Жан.

— А я хочу! — настойчиво сказала Мадлен. — Разве ты мне не верный слуга?

— Верный до смерти! — выдохнул Дурной Жан.

— Так повинуйся!

— Но я так жестоко страдал от всего этого — к чему теперь возвращаться? Или я не довольно сейчас вытерпел!