Мишель Зевако - Двор чудес

— Сын!

Это слово с огромным усилием, словно вздох, сорвалось с опухших губ Монклара. Шатаясь, как пьяный, как безумный, в бреду, он хотел сделать шаг — но тут же рухнул как подкошенный, бледный и недвижимый. Только лицо его преобразилось, расплывшись в восторженной улыбке…

Нечеловеческими усилиями Лантене пытался подбежать, но цепи не давали. Он плакал навзрыд, с криком, словно младенец. И, сам себя не слыша, все время твердил:

— Отец! Мой отец!

Он лег и, сорвав кожу с рук до крови, чуть не порвав себе мускулы, все же дотянулся до Монклара, ухватил и с хриплым криком подтянул к себе, положил себе на колени, обнял закованными руками — и горячий дождь его слез привел в чувство Монклара!

— Отец мой! Батюшка!

— Сын мой! Сынок!

Минут десять в подземелье только и слышались созвучно сливавшиеся рыданья да косноязычные, невнятные, бессвязные, не похожие на человеческие слова…

Монклар глядел на сына, как на некое чудесное явление.

— Дай-ка я на тебя погляжу… — твердил он. — Ты все так же чисто, весело смеешься? Я знал, что ты жив… я слишком много думал о тебе… А ты про меня когда-нибудь вспоминал? Какой ты вырос большой и сильный! Не поверить… А кто тебя вырастил? Ну-ка! Я хочу знать, что за славные люди вырастили тебя… Я их озолочу…

Лантене машинально ответил:

— Одна цыганка со Двора чудес… зовут Джипси…

— Джипси! — во всю мочь вскрикнул великий прево.

Он вскочил и бросился прочь, даже не думая, что оставил сына в цепях, в три прыжка проскочил всю лестницу, пробежал через караульную, через двор… Ум его словно огнем озарило.

Он понял, откуда несчастье всей его жизни!

— Джипси! — твердил он. — Лишь бы не ушла отсюда!

Нет — она никуда не ушла.

Через мгновенье он выбежал к ней, схватил за руку и, ни слова не говоря, потащил за собой.

Когда же он втащил ее в кабинет, то спросил:

— Что, цыганка, ты все еще хочешь видеть, как умрет Лантене?

— Я, монсеньор, — ответила она осторожно, — по-прежнему прошу милости для него.

— Милости? Поздно уже! Он мне не достался!

— Он убежал! — в ужасе воскликнула цыганка.

— Хуже! Он умер!

Тут цыганка поняла (то есть подумала, что поняла), что с великим прево.

— Умер… — повторила она за ним. — Умер? Но как?

— Говорю тебе: он мне не достался! Убил сам себя!

— А вы уверены, он точно умер?

— Говорят тебе — умер! — сказал Монклар и побледнел.

— И никак его не оживить?

— Никак! Врачи уже пробовали.

Джипси разразилась мрачным хохотом и с яростным видом подошла ближе к Монклару.

— О другой, — пронзительным голосом выкрикнула она, — о другой я мести мечтала!

— О чем ты, безумная старуха?

— Я-то не безумная! — отозвалась она. — Не того я хотела… но пускай хоть так! Так говорите, монсеньор, он умер?

— Да, здесь, у меня в подземелье.

— И это вы его туда посадили?

— Я.

— Так вы его и убили! Вы! Вы!

— Да, это я.

— Ну так знай, несчастный! Знай же, что этот юноша… Лантене… У тебя были жена и сын! Я просила тебя пощадить плоть от плоти моей! А ты меня не пожалел! Это я украла твоего сына — слышишь? Я! Я его вырастила! Сделала из него разбойника и вора! Я науськивала его на тебя! Лантене, великий прево, и есть твой сын! Иди теперь, обними его, плачь над его трупом!

— Ах ты, чертова ведьма! Не удалась тебе своя месть. Умри теперь от бешенства, как я чуть не умер от горя! Он жив! И будет жить!

У цыганки глаза чуть не вылезли из орбит. Из груди готов был вырваться крик — и не вырвался. Она упала прямо навзничь, как подкошенная.

Уже не обращая на нее внимания, Монклар помчался в подземелье…

Несколько минут цыганка пролежала без чувств. Без крика, без слова, пошатываясь, она направилась к двери. Ее здесь заперли? Нет! Дверь была отперта.

Джипси спустилась вниз, прошла через двор. Ее выпустили беспрепятственно: стража видела, как она входила вместе с великим прево, а никаких распоряжений насчет нее не отдавалось.

На улице она с облегченьем вздохнула. Повернувшись к дому, она метнула на него ненавидящий взгляд, погрозила ему кулаком, шепнула:

— Еще не все кончено!

И нырнула в глубокое море Парижа.

Монклар стремительно помчался в подземелье к Лантене, все время твердя про себя:

— Нет сомнений! Это действительно мой сын!

Твердил так упорно, что это, быть может, уже начиналось безумие…

Теперь он плакал. Бросившись к Лантене, он крикнул: