Мишель Зевако - Трибуле

– Прощайте, герцогиня… Всегда буду счастлив удовлетворять ваши желания.

– Прощайте, сир! – многозначительно ответила Жилет.

Всё затихло в погрузившемся в темноту Лувре. На колокольне Сен-Жермен л’Оксеруа только что пробило одиннадцать часов.

Две тени двигались по темному коридору. Эти двое шли медленно, то и дело останавливаясь из предосторожности.

Они проникли в слабо освещенную комнату и переглянулись при свете защищенной экраном свечи.

Одним из ночных посетителей был Трибуле; другим, точнее, другой, – Жанна де Круазий, фрейлина герцогини де Фонтенбло.

Комната, в которую они вошли, представляла собой прихожую в покоях герцогини де Фонтенбло.

– Она ждет вас, – тихо произнесла Жанна де Круазий. – Ах, месье, уж и не знаю, какой опасности я подвергаюсь!.. Но я не могу видеть ее такой печальной… Мое собственное сердце разрывается от страданий…

Трибуле понимающе кивнул головой. Он был неузнаваем. За восемь дней он полностью изменился. Сардоническая складка у рта исчезла. Взгляд выражал безмерное беспокойство существа, спрашивающего себя, какое еще несчастье обрушится на него.

– Придется подождать до полуночи! – сказала фрейлина. – В полночь все основательно отключаются… Вот эта дверь должна быть заперта. Ключ от двери хранится у меня.

– Бедная Жилет! – вздохнул Трибуле. – Живет как пленница.

– Это было бы еще не так страшно, если бы не было мадам де Сент-Альбан.

– Мадам де Сент-Альбан!.. Эта беззубая мартышка, которая никак не смирится со своим почтенным возрастом и смертельно ненавидит любую женщину моложе пятидесяти лет.

Он сел, обхватил голову руками и прошептал:

– Мне кажется, что полночь сегодня так и не наступит.

Мадам де Круазий, очаровательная восемнадцатилетняя брюнетка, сочувственно посмотрела на шута.

– Но, – продолжал Трибуле, – как вы сумели в такой степени заинтересоваться судьбой несчастного ребенка, что поставили себя под удар, выполнив столь опасное предприятие?

– Скажу вам об этом, месье… Причина в том, что я и сама страдала…

– Вы страдали!.. Стало быть, в этом мире страдают только добрые люди, тогда как злые торжествуют!.. О, если бы я мог, мадемуазель, то отдал бы десять лет жизни, чтобы ваши прекрасные глаза больше никогда не печалились! Но нельзя ли узнать о ваших делах подробнее?

– Увы, месье! Все очень просто… Я была невестой Люка де Бервьё…

– Бедное дитя!.. Бедные дети!..

Жанна де Круазий прикрыла глаза руками, стараясь скрыть набежавшие слезы.

В этот момент на ближайшей колокольне пробило полночь.

– Тише! – предупредила фрейлина и погасила свечу.

Потом Жанна де Круазий взяла Трибуле за руку и сказала:

– Идемте!

Они прошли две совершенно темные комнаты.

Наконец девушка открыла какую-то дверь.

И тогда ошеломленный Трибуле увидел в освещенном помещении Жилет. Одетая в белое, она стояла перед горящей свечой, пламя которой обрисовывало очертания ее головы лучистым ореолом.

– Дочь моя!.. Дитя мое дорогое! – бормотал он.

– Отец! – произнесла Жилет, вкладывая в это слово больше кротости и нежности, а также больше твердости, словно для того, чтобы показать, что ничего в их отношениях не изменилось.

Мгновение спустя Трибуле сел, Жилет устроилась у него на коленях, а девичьи руки обвили шею шута.

– Как я рад тебя видеть! – повторял Трибуле, охватив ладонями голову девушки. – О, я даже не мечтал об этом!.. Ты со мной!.. Такая красивая… как всегда… С улыбкой, приводящей меня в восторг… Побледнела, похудела… Скажи, ты страдала… от разлуки со своим старым отцом?.. Ты плакала… плакала из-за меня!..

Жилет покраснела:

– Папа!..

– Да, да… Называй меня так!.. Скажи мне еще раз, что я твой отец!.. Может ли быть что-нибудь прекраснее!.. Мое дитя узнало, что она королевская дочка… А меня, шута, называет своим отцом!.. Вот так!.. Какими заслугами я получил такое счастье?

– Бедный папочка!.. Вы же такой добрый!

– Да, но никто не сказал тебе, что я и Трибуле – одно и то же лицо, что тот всеми ненавидимый человек и есть я, что этот злой горбун, это бесформенное существо, злого языка которого все боялись, и есть твой отец!.. Ты не догадывалась, что этот всеми проклинаемый, оплеванный шут, вечно падкий на едкие эпиграммы, это и есть я!..

– Папа, я всегда видела вас таким добрым!

– Добрым я был для тебя, но для других – злым! Но послушай… У меня тоже есть извинения! Ты не знаешь, сколь ужасно это ремесло шута… Ты не знакома с подлостью людей, ты не знаешь, сколько раз прокалывали кинжалами мое сердце в ответ на мои булавочные уколы…