Д. Коштолани - Нерон

Он на мгновение остановился; затем опустился перед ее постелью и горько зарыдал, словно у могилы своей возлюбленной. Все, что так долго накипало в его душе, вдруг вылилось в горячем потоке слез. Дорифор оставался на коленях без цели и без надежды.

Уже начинали спускаться тени. Смеркалось.

Вечером, войдя в опочивальню Поппеи, Нерон застал его около ложа.

Его гнев был короток, как вспышка молнии. Через мгновение два раба уже схватили юношу.

— Вот, — сказал Нерон невольникам с повелительным жестом.

Рабы дали что-то своему пленнику. Дорифор понял, поднес поданный ему яд к устам и жадно проглотил свою смерть. Он тотчас же упал у самой постели. Нерон привел Поппею.

— Кто это? — спросил он ее, улыбаясь.

— Не знаю. Какой-то юноша.

— Ты с ним незнакома?

— Нет.

— Вспомни.

— Ах, да! — что-то смутно промелькнуло в ее сознании, — это писец, который переписывал твои стихи. Я, кажется, с ним однажды разговаривала… в саду…

Она посмотрела на умершего. Взметенные кудри оттеняли молодой лоб.

Поппея внезапно прозрела. Она постигла то, чего Дорифор никогда не выразил словами.

— За что? — спросила она Нерона.

— Он самовольно сюда вошел.

— Бедный мальчик! — и в голосе Поппеи послышалось искреннее сожаление. Она с отвращением отвернулась от Нерона. Впервые он стал ей противен. До сих пор она его только презирала.

— Мне жаль его…

В ее словах звучала безутешность, которая передалась Нерону. Он хотел обнять Поппею, но она отстранилась и понурила голову.

Позже она много думала о Дорифоре.

Нерон чувствовал, что поступил опрометчиво и лишь нагрузил на себя лишнюю тяжесть. Случись это позже, он пощадил бы юношу.

— Впрочем, он дерзко поступил, — убеждал себя Нерон для собственного успокоения…

И вернулся к своим коням и колесницам.

Но успех стал изменять ему, и его постигали всякие неудачи: он плохо правил конями; однажды колесница его перевернулась; он разбил себе лоб и его освистали.

От соперничества других он отделывался весьма просто: повелительным жестом он останавливал гонки и провозглашал себя победителем.

Однажды он вернулся в мрачном настроении. Он последним подъехал к цели и судьи состязания при всем желании не смогли поставить его на первое место.

С отчаяния и гнева он велел снести все статуи победителей, украшавшие цирк.

Поппея в этот день упрекнула его за его постоянное отсутствие из дворца. Нерон не удостоил ее ответом и раздраженно ударил бичом по столу.

— Брось это, — настаивала Поппея. — Затея эта не для тебя.

Со скучающим видом она добавила:

— Тебя постоянно побеждают! Тебя! — отчеканила она, пренебрежительно кривя губы. — Это просто унизительно. Все над тобой смеются.

Нерон думал, что Поппея шутит и сейчас же возьмет свои слова обратно.

Но она лишь подкрепила их:

— Да! Все тебя высмеивают! — И она презрительно посмотрела на императора, сидевшего перед ней в наряде возницы и в доходившей ему до бедер обуви, подбитой железом. В руке у него был бич.

Она долго хохотала над его видом.

В отместку император перешел в наступление.

— Ты плакала?

— Нет.

— Но тебе грустно, — и он заглянул ей в лицо, — ты все думаешь о Дорифоре…

— Я? Ты заблуждаешься! Его больше нет в живых! Можешь быть спокоен.

Поппея была теперь всесильна. Она опять чувствовала рядом с собой невидимого союзника, мертвого Дорифора. Он протягивал ей на помощь руку, как когда-то мертвый поэт Британник.

Нерон метался между этими двумя призраками. Его обуял такой страх, что он перестал бывать в обществе. Во всяком человеке он усматривал шпиона, поставленного его тайным врагом. Он готов был сдаться, лишь бы его оставили в покое. Ему мерещилось, что за ним крадутся подозрительные личности. Он останавливался и с почти сладострастным содроганием ждал, чтобы они схватили его железными перстами и поволокли навстречу неизбежному. Но прохожие незлобиво брели мимо него.

Более всего он страдал от безмолвия Поппеи. Необходимо было задобрить ее. И он приказал убить Октавию.

Еще шестилетней девочкой Октавия была отдана в жены Клавдию Силанию. На двенадцатом году жизни ее выдали за Нерона. Она потеряла отца и брата, четыре года томилась в изгнании, дрожала и плакала среди чужих ей людей.

Когда ей исполнилось восемнадцать лет, ее безрадостная жизнь пресеклась на суровом острове от руки убийцы. Ее голову доставили в Рим. Поппея пожелала на нее взглянуть.

Лицо Октавии было печально. Черные кудри, как при жизни, мягко спускались на лоб. Глаза ее, от прикосновения, приоткрылись.