Мария Правда - Площадь отсчета

— Я не нуждаюсь в защите, но вы будете отныне беречь его! Спасибо, ребята!

Пожилой старшина, которому полковник бережно, как хрустальную вазу, передал Сашку, откровенно плакал. Эти не взбунтуются никогда. Эти теперь — его.

Сашка молчал, плывя по рядам на высоко поднятых руках солдат. Черный нарядный кивер съехал ему на лоб. «Батюшка ты наш, царевич, красавчик!» — всхлипывали они, целовали его маленькие гусарские сапожки. Николай Павлович смотрел на солдат, на Сашку, говорил нужные слова, но голос плохо слушался его — только сейчас он почувствовал, как устал и замерз. Он принял ребенка на плечо и понес его, стараясь шагать бодро и прямо, вверх по лестнице, во дворец. «Они страшные, — шепотом жаловался Сашка, — я хочу к маменьке!»

Шарлотта держалась молодцом, на них смотрели, обступив полукругом; она подошла, красиво положила руки ему на грудь, он спустил Сашку на пол, обнял ее. «Я сейчас упаду», — прошептала она ему на ухо по–немецки. Он покрепче взял ее под руку и повел всех в церковь, на молебен, и уже в церкви силы окончательно оставили его. Хватило ума тут же встать на колени — на ногах стоять не мог. Пускай оценят теперь его смирение эти ханжи бестолковые. Мария Федоровна — та и вовсе не могла ходить — ее внесли в моленную с черного хода и положили в ризнице, чтобы придворные не видали, какова она. За сегодняшний день она опала, как тесто.

Шарлотта выдержала службу, но потом, когда отвел он ее в приемную залу, а сам прошел в кабинет, куда уже начали свозить арестованных, ей стало дурно, началась истерика. Ее увели в туалетную комнату, пытались успокоить, потом все–таки послали за ним. С ней сделались судороги — голова тряслась, она задыхалась, не могла даже пить, зубы стучали об край чашки — доктора давали ей нюхать какую–то гадость, только хуже делали. Когда он вбежал, она беспомощно билась в руках врачей — вокруг ахали и теснились придворные дамы. До этикета ли тут было? Подбежал, все расступились, схватил ее крепко, шептал что–то на ухо по–немецки, отпустило, обмякла в его руках. А вокруг вся эта шушера: врачи, камердинеры, лакеи, перепуганные пищащие фрейлины. Он поднял ее, стараясь получше придержать на щиколотках подол, чтобы приличнее было — стоят, не дают идти, причитают — в глазах потемнело от бешенства, так и убил бы всех — шуганул их прочь, вполголоса, стараясь не сорваться, они расступились, понес. И Сашка тут же, под ногами, ревущий, перепуганный: «Что с маменькой, что с маменькой?» Сквозь зубы ему: «Устала маменька». Оглянулся по сторонам: ни одной няньки. Куда все они деваются, когда нужны? Мэри тоже весь день, не евши, так и просидела на подоконнике, вцепившись в куклу. Позвал ее с собой, по дороге послал за своей воспитательницей, старой дамой Ливен, пусть хоть кто–то займется детьми.

В опочивальне, куда он принес Шарлотту, свернувшись клубочком в креслах, спала Оли, рядом, с шестимесячной Адини на руках, суетилась кормилица. Детей так спешно привезли из Аничкова, что никто не знал, где их кроватки. Для Сашки камердинер стелил в той же комнате на софе — спать без маменьки он отказался. Адини положили в кровать к Шарлотте, Мэри, одетая, пристроилась с другого боку, так они и заснули в ту же секунду, обнявшись. Если мы все после сегодняшнего не заболеем и не станем уродами, будет странно.

Вернулся к себе в кабинет, а там уже шум, крик — без него успели привести с десяток арестованных солдат, они толпой обступили стол Левашова, галдят, бьют себя в грудь: «Присягали, батюшку цесаревича выручали, конституцию спасали». Воистину, не ведают, что творят… Гаркнул: «Молчать!», дал кулаком по столу, свечи подпрыгнули в огромном бронзовом жирандоле.

— Смирна! Кругом! На гауптвахту шагом марш!

— Ваше величество, Ваше величество, не прикажи казнить! — и все бух в ноги. Дом скорби!

…Привели террориста, отставного подпоручика Каховского, который убил Милорадовича. Как ни странно, этот более других был понятен. Говорил хорошо, с душой, о разорении дорог в Смоленской губернии, откуда он родом, смело обличал беззаконие. Кое–что Николаю показалось интересным, про тамошнего губернатора — надо бы просмотреть протокол на свежую голову. Впрочем, было в террористе что–то явно нездоровое. Бегающие желтые глаза. Пьет, должно быть, крепко.

«Это счастье, что вы не подъехали тогда к каре, Ваше величество, — глядя прямо на него, говорил Каховский, — я бы непременно искал вас убить, находясь в своей экзальтации». Последнее слово было произнесено приподнятым тоном. Этот больноватый человек в обтрепанном фраке, в стоптанных башмаках, был явно горд тем, что у него есть экзальтация.