Мария Правда - Площадь отсчета

Рылеев думал совсем о другом: вопрос о царской семье продолжал оставаться нерешенным — на то, что Якубович и Арбузов самостоятельно арестуют или убьют нового царя во дворце, особой надежды не было. Более того, Кондратий Федорович все уверенней приходил к выводу, что, останься в живых Николай Романов, междоусобная война неизбежна, а там и хуже — пойдут Лжедмитрии, смута, пугачевщина!

На этот вопрос был только один ответ: его друг Петр Каховский, которого он принял в Общество год назад. С тех пор Каховский преследовал его предложениями убить царя. Александра не стало — но Каховский, который сперва настроился сложить свою буйную голову в Греции, ждал своего часа — сейчас он снова намеревался стать цареубийцей, на этот раз уже истребив Николая. Бедный Каховский! Он болтался в Петербурге без службы, без денег, был озлоблен до крайности, был должен всем знакомым, больше всего Кондратию Федоровичу, и весь пыл своего озлобления переносил на царскую власть. Он до хрипоты обличал всем известные недостатки российской жизни, от судов, мостов и дорог и до погоды, а решение всех проблем видел в одном: уничтожить самодержавие. Как–то раз посреди вот такой пылкой речи рассудительный Иван Пущин сказал ему: «Петенька, друг, в том, о чем ты говоришь, ничего не изменится. Я сам нарочно вышел из армии, чтобы сделать благородное дело — улучшить наше судопроизводство. И что же? Все воруют, все врут. Мы можем дать России республику, но вряд ли сможем сделать ее Европою…» Рылеев соглашался с Иван Ивановичем — и не соглашался. Да, Родине нужна конституция, свобода, представительское правление. Более того, за это можно было легко жертвовать жизнью. Но вот сможет ли человек русский на свободе жить так, как живет англичанин, он не знал. Все люди одинаковы, надеялся Рылеев, а потом спрашивал себя: а одинаковы ли?

Впрочем, задача ясна: России надо дать республику, а для сего нужна жертва. Время теоретических споров кончилось. Кондратий Рылеев, гуманист и поэт, отведя Петра в угол, говорил ему такие слова, от которых он сам бы содрогнулся еще месяц назад. Больные желтые глаза Каховского не смотрели на него прямо — они без остановки бегали по его глазам: туда–сюда, туда–сюда. Задыхаясь от волнения, Рылеев произнес: «Петр, любезный друг, ты сир на этом свете, я знаю твое самоотвержение, ты в этом деле можешь быть полезнее, чем на площади: истреби царя!»

Способ был прост. Завтра поутру, еще до начала возмущения, Каховский переодевается в офицерский мундир, идет во дворец и убивает Николая выстрелом в упор. Если это не удается, надо ждать момента, когда царь выедет на площадь к войскам и застрелить его там. Каховский просиял. Рылеев в первый раз видел его таким счастливым. Способ был гениальный: Каховский убьет Николая и застрелится. Концы в воду, таким образом, на Обществе не остается позорного пятна цареубийства, а страшное преступление ложится на совесть террориста–одиночки.

При этом разговоре присутствовали Пущин, Оболенский и Александр Бестужев. Все трое молча, по очереди, обняли Каховского. Жребий был брошен.

Господа в последние дни совсем замучили Федора. Что грязи было от них, что шуму! Раньше хоть ввечеру расходились, а тут ночь на дворе, а они все сидят, все гудят. Матрена сказала, что она тоже человек, да и ушла ночевать к куме! Поэтому с посудой Федору вечером помогал двадцатилетний племянник Серега, который служил прямо в городе, в лейб–гвардии Финляндском полку, и навещал его по воскресеньям. Как ни рад был Федор видеть у себя на кухне своего, батовского паренька, сегодня ему было не до разговоров — так он устал. Впрочем, как не покормить солдатика, у которого, кроме него, в городе нет никого родни? Да и Серега, сын младшего брата Тольки, был такой человек, с которым не то что поговорить, а и помолчать приятно. Добрый парень, уважительный. Вместе с Серегой они быстро прибрали на кухне, чан помоев вынесли, сели повечерять остатками господского ужина, да и откупорили штоф. Господа за стеною продолжали шуметь.

— Удивляюсь я на барыню, на Наталью Михайловну, — говорил Федор, с наслаждением закусывая квашеной капустой, — в доме с ранья светопреставление такое, прости господи, а она закроется у себя в комнате и ничего. Моя бы мне бы уже накостыляла!

— Уважает, стало быть, занятия, — поддакнул Серега. — Я тарелки носил, послушал в дверях–то: все шумят, все шумят. Делать им нечего!