Он так был захвачен своей работой, что и тут, вне дома, продолжал раздумывать: где же искать еще? Первый ящик уже был разобран, и во втором оставалась непросмотренной небольшая связка бумаг. На нее он почему-то совсем не надеялся.
Нестеров зачастил к Меланье Антоновне с одной и той же просьбой: поискать, нет ли в доме других бумаг Степана, не завалялись ли случаем где-нибудь в неожиданном месте?
Однажды Меланья Антоновна подала ему стопку ученических тетрадей, перевязанных шпагатом, которую она нашла в столе у Лиды. Нестеров принял стопку, чувствуя, что пальцы его дрожат, и заспешил домой. Интуитивно он поверил в удачу — и не ошибся. Среди тетрадей с ученическими сочинениями на тему «Наш край», которые, видимо, поэтому Степан и счел возможным объединить и сберечь, лежала точно такая же тетрадка, на обложке которой его рукой было написано: «Экспедиция Тульчевского».
Нестеров присел поближе к окну. Снежная пороша, заполонившая приреченские просторы, пригасила свет дня, обласкавшего с утра землю лучами солнца.
Заныло от худых предчувствий сердце Нестерова: из всей тетради лишь на первых двух страничках записи химическим карандашом. Остальные чистые, как небо! Судя по этому, не сильно много данных было у Степана об экспедиции Тульчевского!
Затаив дыхание, Нестеров принялся читать:
«В 1913 году в наши пределы прибыла экспедиция инженера Тульчевского (по некоторым данным, имя: Стефан). Она была хорошо оснащена, о чем говорит такой факт: инструмент располагался на пяти телегах. В составе экспедиции были два техника (кроме самого инженера), семь рабочих с поисковым опытом.
Телеги и кони как будто были казенными. Частный извоз не располагал телегами и дугами с клеймами железнодорожного ведомства. (Паровоз и сверху знак икс из двух молотков.)
Экспедиция продвинулась к заимке Савкина, тут погрузилась на плот и сплавилась (без коней и телег) к Песчаной Гриве.
Здесь, на берегах реки и несколько глубже в тайгу, а именно у Прорвинского озера, она произвела пробы.
Результаты проб оказались высокими: золотой песок и мелкие самородки. Местность от Прорвинского озера к реке и ниже, до Большой протоки, была нанесена на карты и оконтурена вехами с дощечками “Прииск Тульчевского”. В трех-четырех верстах по Большой протоке было установлено месторождение киновари и также вбито несколько вех с досками: “Рудник Тульчевского”. Месторождение ртути оказалось вполне продуктивным.
Экспедиция проработала до осени и вернулась в город. Все ее пребывание было окутано тайной. Единственный местный человек, взятый в экспедицию, был охотник с заимки Савкина по фамилии Попов (имя не то Федот, не то Федор). Он был проводником. Ему хорошо заплатили и велели молчать.
В 1914 году из Харбина (почему же из Харбина?) в адрес экспедиции Тульчевского был отгружен паровик. Вероятно, с той целью, чтобы качать воду для промывки пород (мое предположение).
С лета 1914 года прииск и, возможно, рудник должны были начать действовать.
Но в связи с войной, призывом самого Тульчевского в армию для выполнения каких-то специальных строительных работ (предположительно от меня: строительство Мурманской железной дороги?) дело было предано забвению.
Ни в годы Первой мировой войны, ни в наступившие советские годы начинание Тульчевского не получило развития. Пригасли даже слухи среди местного населения о приезде экспедиции Тульчевского. Все кануло в безвестность.
(Сведения записаны мною в сентябре 1940 года от заведующего Пихтовской школой Ивана Алексеевича Перевалова, который получил их от жителей заимки Савкина. От кого именно — не помнит.)».
Далее, на отдельной страничке был чертеж наиболее краткого пути от Приреченска до Песчаной Гривы. Над линией, соединяющей кружочки, стояли пометки в километрах: «Приреченск — Пихтовка — 60 км, Пихтовка — заимка Савкина — 15 км (приблизительно), Песчаная Грива — Прорвинское озеро — 5–7 км, Прорвинское озеро — Большая Протока — 5 км».
Перечитав запись Степана и раз и два и прикинув местоположение рудника и прииска Тульчевского на карте области, Нестеров понял, почему Кольцов так много говорил об экспедиции. Появление в этом районе промышленных предприятий могло вдохнуть жизнь в Приреченские таежные просторы, изменить облик отдаленного края.
Трудно, с упорством отступала зима. По ночам от морозов земля одевалась в льдистую, хрусткую корку. Леса покрывались куржаком. При свете месяца искрились, переливались то серебром, то золотом. Проступившая вода на реке настывала у берегов надолбами, выворачивая со дна карчи и валежины.
Читать дальше