Эйдзи Ёсикава - Честь самурая

– Да, происходящее необычно. В последние дни даже ружейной пальбы не слышно. И это – война! Битва, в которой ни одна из сторон не хочет сражаться по-настоящему.

– Если князь позволит, я хотел бы кое-что показать…

Сёню опустился на колени, разложил на полу карту и тщательно обосновал свой замысел.

Хидэёси слушал с явным удовольствием и несколько раз в ходе рассказа кивал, но, судя по выражению лица, не собирался одобрять предложенное без серьезных оговорок.

– Если я получу ваше разрешение, то силами своего клана обрушусь на Окадзаки. Лишь только мы вторгнемся в родную провинцию клана Токугава и атакуем Окадзаки, когда Иэясу станет известно, что копыта наших коней топчут его родину, то мощь укреплений, воздвигнутых на холме Комаки, и его собственное полководческое искусство, пусть и выдающееся, потеряют всякое значение. Он оставит поле боя, не дожидаясь нашего нападения.

– Я над этим поразмыслю, – сказал Хидэёси, избегая утвердительного ответа. – Вы тоже все это еще раз хорошенько продумайте, хотя бы нынешней ночью. Попытайтесь забыть, что данный замысел принадлежит вам, попробуйте оценить его со стороны. Эта смелая и отважная затея смертельно опасна для того, кто возьмется ее воплотить.

Замысел Сёню был нов и сумел удивить даже самого Хидэёси, но ум последнего был устроен иначе, чем у Сёню.

Ведя войну, Хидэёси старался не прибегать к хитроумным замыслам и неожиданным нападениям. Полководческому искусству он предпочитал дипломатическое, быстрым и легким победам – постепенное и неторопливое овладение положением. Даже если для этого надо было запастись терпением.

– Так что не будем спешить, – сказал Хидэёси. А затем смягчил смысл сказанного: – Я приму решение за ночь. Прибудьте ко мне в ставку завтра утром.

Приверженцы Хидэёси, дожидавшиеся князя снаружи, обступили его. Когда они подошли к выходу из главной крепости, им попался на глаза странно одетый самурай, лежавший на земле неподалеку от того места, где были привязаны их кони. На голове и одной руке у самурая были повязки. Поверх доспехов на нем был белый плащ, расшитый золотом.

– Кто это?

Самурай с трудом поднял голову:

– Мне стыдно назвать имя, но меня, мой господин, зовут Нагаёси.

– Вот как? Нагаёси! Я слышал, что тебе велено оставаться в постели. Как твои раны?

– Я решил во что бы то ни стало подняться.

– Не утруждай себя так. Как только вернутся силы, ты сможешь смыть бесчестье, но торопиться сейчас некуда.

Услышав слово «бесчестье», Нагаёси заплакал.

Он достал из складок плаща письмо, благоговейно вручил его Хидэёси и вновь простерся ниц:

– Для меня будет великой честью, если вы, мой господин, это прочтете.

Хидэёси кивнул. Ему было жаль несчастного.

Совершив намеченную на день поездку на поле предстоящего сражения, Хидэёси к вечеру вернулся в Гакудэн. Его ставка, в отличие от неприятельской на холме Комаки, находилась не на вызвышенном месте, но Хидэёси удалось наилучшим образом использовать окрестные леса, поля и реки, так что расположение его войска, занимающее площадь в два квадратные ри, оказалось окружено рвами и частоколами.

Для пущей предосторожности деревенский храм намеренно украсили так, что постороннему могло бы показаться, будто именно здесь стал на постой Хидэёси.

Для Иэясу местопребывание Хидэёси оставалось загадкой. Тот с равным успехом мог находиться как в Гакудэне, так и в Инуяме. Часовые на передней линии были столь бдительны, что и струйка воды не могла бы просочиться сквозь их посты. Разведка с обеих сторон оказалась предельно затруднена.

– Мне не удалось как следует помыться с тех пор, как я выехал из Осаки. Сегодня я постараюсь наверстать упущенное! – воскликнул Хидэёси.

Ему устроили фуро под открытым небом. Для этого слугам пришлось выкопать в земле глубокую яму и выстлать ее дно и стены большими листами вощеной бумаги. Заполнив яму водой, они накалили на костре кусок железа и опустили его в яму, чтобы согреть воду. Затем прикрыли деревянными плашками края ямы и отгородили ее ширмами.

– Славная вода!

Забравшись в бесхитростную купальню, Хидэёси нежился в горячей воде и поглядывал на вечерние звезды. «Нет большей роскоши, чем эта», – думал он, смывая с тела пот и грязь.

В прошлом году он начал расчистку местности вокруг Осаки, задумав возвести там величественную крепость. Сам он получал куда большее удовольствие от простых радостей и удобств, тогда как золоченые стены и убранные драгоценными камнями башни крепости оставляли его в душе безразличным. Внезапно он почувствовал острую тоску по родительскому дому в Накамуре. Когда он был маленьким, мать во время купания терла ему спину…