Эйдзи Ёсикава - Честь самурая

– Ты враг Будды! Ты предводитель демонов!

Но и Нобунага проявил редкую выдержку. Он, как и намечал заранее, приехал во дворец, спешился, помыл руки, спокойно вошел внутрь и опустился на колени.

– Должно быть, ваше величество потрясены тем чудовищным пламенем, которое бушевало на горе Хиэй две ночи назад. Надеюсь, вы простите меня за доставленное волнение.

Он стоял на коленях так долго, что могло показаться, будто он и впрямь сокрушается о происшедшем. Наконец он поднял взор на новые ворота и стены дворца и удовлетворенно оглядел окружавших его военачальников.

1. Запрещается произвольная перемена места жительства.

2. Распространение ложных слухов и ошибочных сведений карается смертью на месте.

3. В остальном все остается как было.

Издав этот указ и распорядившись о том, чтобы он был доведен до сведения каждого жителя столицы, Нобунага вернулся в Гифу. Перед отъездом он не попрощался с сёгуном, который в последнее время всецело озаботился закупкой оружия, углублением рвов и подготовкой к отражению огненного штурма. Сёгун и его приближенные с облегчением узнали об отъезде Нобунаги, и все же тревога не покидала их.

Пламя войны бушевало не только над горой Хиэй, но ширилось, как лесной пожар, едва ли не по всей стране. Поднявшись на западных окраинах Микавы, оно охватило селения вдоль реки Тэнрю до самой границы с Мино. Войско Такэды Сингэна перешло горы Каи и устремилось на юг.

Члены клана Токугава, прозвавшие своего врага Длинноногим Сингэном, поклялись не допустить его в столицу. И дело было не в их союзе с кланом Ода. Каи граничила с провинциями Микава и Тотоми, и если бы силам Такэды удалось прорваться, это повлекло бы уничтожение клана Токугава.

Иэясу был тридцать один год – начальная пора расцвета мужской зрелости. За последние двадцать лет на долю его приверженцев выпало немало трудностей и лишений. Но с тех пор как Иэясу стал зрелым мужем, он вступил в союз с кланом Ода и начал мало-помалу расширять собственные владения.

Среди населения подвластной Иэясу провинции царило столь сильное стремление к процветанию и дальнейшим захватам, что предстоящие нелегкие испытания воодушевляли даже достигших уже преклонного возраста вассалов, самураев, земледельцев и горожан.

Микава едва ли могла сравниться с Каи численностью войска и качеством оружия, но не чувствовала себя при этом обреченной на поражение. Воины Токугавы не зря прозвали Сингэна Длинноногим. Эту кличку впервые употребил Нобунага в письме к Иэясу, а тот пустил ее гулять среди своих сторонников. Намек был весьма уместен, потому что если вчера Сингэн сражался на северной границе Каи с войсками клана Уэсуги, то уже сегодня он оказывался, например, в Кодзукэ или Сагами, угрожая оттуда клану Ходзё. Или же, внезапно изменив направление удара, разжигал пламя войны в Микаве и в Мино.

Более того, он спешил лично принять участие в каждом сражении. Поговаривали даже, что на поле боя вместо него появляются двойники; истина, однако же, заключалась в том, что победа не доставляла ему никакой радости, если он не мог внести в нее свою лепту наравне с простыми воинами. Но если Сингэна можно было назвать Длинноногим, то Нобунаге более подходило определение «крылатый».

Нобунага написал Иэясу:

«В настоящее время лучше воздержаться от решительного сражения с войском Каи. Даже если обстоятельства вынудят вас временно перебраться из Хамамацу в Окадзаки, надеюсь, вы сохраните выдержку. Нужно дождаться, пока не пробьет наш час, и этот час, поверьте, уже не за горами».

Нобунага отправил это послание Иэясу еще до того, как взял приступом гору Хиэй. Но Иэясу в присутствии гонца Оды обратился к своим приближенным со следующими словами:

– Прежде чем покинуть крепость Хамамацу, нам всем следовало бы сломать наши луки и выйти из самурайского сословия!

Для Нобунаги провинция, находившаяся под властью Иэясу, была всего лишь одним из оборонительных рубежей, но для князя Микавы она была родиной. Именно здесь, а не где-то еще намеревался Иэясу умереть и обрести могилу. Услышав от гонца, как воспринял его совет Иэясу, Нобунага пробормотал что-то насчет чрезмерной гордости и, едва управившись с монахами-воинами, поспешил вернуться в Гифу. Подобная стремительность могла бы обескуражить и самого Сингэна, который столько времени дожидался благоприятной возможности для выступления.