Уинстон Грэм - Четыре голубки

Сэм побрел на холм, где должна была состояться казнь.

Там уже собралась толпа, человек триста или четыреста, они пришли из города и ближайших деревень. Возвели виселицу и помост под ней, и один рабочий до сих пор лениво вколачивал гвозди в подпорки, прерываясь после каждого гвоздя, чтобы потрепаться с соседями. Напротив виселицы находилась небольшая трибуна, где за плату люди благородного сословия могли с удобством понаблюдать за церемонией. Трибуна почти пустовала, но пока Сэм ждал, прибыло несколько экипажей, и хорошо одетых людей (причем почти половина из них — женщины) провели сквозь толпу к их местам. На лучшей позиции у виселицы расположились две группы школьников с учителями — их привели ради благотворного эффекта, который зрелище окажет на их умы. Чтобы занять хорошие места, они пришли еще до зари.

Многие ожидающие сидели или лежали на вереске, вокруг бродили торговцы пирогами и лимонадом. Некоторые играли в кости, чтобы скоротать время. Две группы пели, одна — пьяные и непристойные куплеты, вторая — трезво, религиозные песнопения. Многие мужчины и женщины лежали слишком близко друг к другу, чтобы счесть это пристойным, женщины хрипло смеялись, лица их были сильно накрашены. Лаяли собаки, ржали лошади, визжали дети, а мужчины кричали. Наверх поднималось всё больше людей. Теперь солнце ярко сияло, но над морем повисла большая туча, черная, как гнев господень.

Где-то вдалеке, у тюрьмы, часы пробили девять. К тому времени, как звук затих, толпа притихла в ожидании. Через несколько мгновений слышалось только завывание ветра. Потом зазвенел тюремный колокол, люди встали и плотной толпой окружили виселицу.

Некоторое время ничего не происходило, люди толкались и дышали друг другу в лицо.

— Ложная тревога, — сказала Сэму какая-то женщина и хихикнула.

— Дурно пахнет дельце, — сказала другая.

— Может, его помилуют, — предположил мужчина. — Моя дядя говорит, видал как-то, как одного прям из петли вытащили. Точно, помилуют.

— Неа... колокол-то звонил.

Хотя день выдался прохладным, в толпе было жарко, пахло потом. Все эти души не увидели свет, подумал Сэм, все в бездне плотских грехов. Столько людей, о которых нужно позаботиться, стольких нужно привести к прощению и спасению. Если бы только на них снизошла благодать, как в Гвеннапе два года назад...

— Вот они!

По склону змейкой поднималась процессия. Возглавлял ее начальник тюрьмы, за ним шли еще четверо. Дальше ехала телега с капелланом, приговоренным, палачом и двумя охранниками. Затем шли еще шестеро охранников, а за ними — карета губернатора, где он сидел вместе с шерифом. За каретой шли знаменосцы, тюремный доктор, его помощник и шестеро членов семьи, а за ними тянулась пестрая толпа из пятидесяти зевак, собравшихся у тюрьмы. Заключенный — человек лет двадцати пяти, невысокий и крепкий, мало изменился с тех пор, как Сэм в последний раз видел его в коттедже Хоскина, разгоряченным после успеха протестного митинга.

Охранники расчистили место для процессии, и телега — старая, со старыми скрипучими колесами — со скрежетом остановилась перед помостом, ее пассажиры забрались наверх. Руки Джона Хоскина были связаны спереди, и на ободрительные выкрики со стороны друзей из толпы он ответил легкой ухмылкой. Как будто собирался принять участие в соревновании борцов.

Сэм ощутил чье-то дыхание на своей шее, а локти и колени уткнулись ему в ребра и икры, на него напирали со всех сторон. Охранники с дубинками очистили от людей небольшой пятачок. Губернатор произнес краткую речь, объяснив природу преступления и наложенное наказание. Его слова утонули в криках толпы, которую теперь оттесняли. Сэму оттоптали ноги, на него чуть не рухнула женщина, которую кто-то толкнул.

Раздались крики: «Тише! Тише!», а Джон Хоскин по прозвищу Рисковый стоял на коленях перед капелланом и молился. Он был бледен и вспотел, но выглядел спокойным. После молитвы палач развязал веревку и намотал ее на столб помоста, а Хоскин шагнул к краю и обратился к толпе.

— Друзья мои, — сказал он, — товарищи и соратники. Вы пришли сегодня, чтобы увидеть, как я шагну в лучший мир, знайте, что я примирился с Господом и ухожу в его лучший мир, и прошу прощения за всё дурное, что сделал в жизни, да помилует Господь мою душу. Но знайте, друзья, товарищи и соратники, что какими бы ни были мои грехи, я никогда, никогда не трогал Сэмюэля Филипса, не крал его зерно, ничего подобного! Никогда я не причинял ему зла, ни прежде, ни потом, и...