Софрон Данилов - Красавица Амга

— Ма-а-ма!

Кыча положила ему на лоб свой платок:

— Товарищ! А товарищ!

Раненый медленно, будто устало, вытянулся и закрыл глаза. На застывшем лице его продолжали жить только губы. Опалённые внутренним жаром, потрескавшиеся, они еле заметно вздрагивали и шевелились, но никаких слов разобрать было нельзя. Долго ещё не отходила Кыча от раненого, но так ничего и не добилась: он не очнулся.

— Едем домой! Надо взять для перевязки что-нибудь, нужен йод… Вечером ты со мной приедешь сюда? — заторопилась Кыча. — Ах, с отцом-то как же? Он не должен ничего знать. Вечером со мной тебе нельзя… И коня брать нельзя — отец хватится. Сколько здесь будет — не больше кёса? Пойду пешком… У матери как-нибудь отпрошусь… И ты мне тоже не запретишь! Так ведь, Суонда?

Суонда, как всегда, неопределённо пожал плечами и что-то промычал.

Раненого завернули в его полушубок, застегнули все пуговицы, обули в валенки, надели шапку и рукавицы, в камелёк подложили побольше поленьев и, чтобы от случайного уголька не занялось сено под раненым, топчан оттащили от камелька.

— Товарищ, вы слышите меня?.. Я скоро приду. Ждите меня…

Они заехали к стогу, Кыча, торопя Суонду, не дала ему как следует наложить воз.

Обеспокоенный их долгим отсутствием, Аргылов встретил их прямо у сеновала.

— Почему припозднились? Почему так мало сена взяли? Что-нибудь случилось?

Суонда вместо ответа глянул на Кычу.

— Ничего не случилось, — спокойно ответила отцу Кыча, однако не прибавила больше ничего и с независимым видом пошла к дому. Взойдя уже на крыльцо, она оглянулась на Суонду: «Скажет, нет?»

Этот вечер показался Кыче бесконечно долгим. По приезде домой она пошла к матери в хотон и рассказала ей, как нашли они раненого, и чуть ли не в слезах стала умолять помочь. Она прибегла даже к обману, сказав, что с раненым парнем они вместе учились. Мать вначале стала её отговаривать: если узнают, беды не оберёшься. Но видя, что Кыча не отступится и пойдёт на безрассудство, не отпусти её, Ааныс скрепя сердце согласилась. Кыча дала слово, что до рассвета вернётся. Заранее припася йод, чистую материю для перевязки, кое-что из съестного, она всё это припрятала в укромном месте.

Вечерний огонь в камельке стал затухать, тлеющие угли закидали золой, вытяжную трубу заткнули обгорелой кочкой. Люди разошлись спать по своим оронам… Накрывшись с головой одеялом и притворясь спящей, Кыча стала дожидаться, когда заснёт отец.

Как назло, старик долго ворочался с боку на бок. В конце концов, когда у Кычи терпение стало уже истощаться, захрапел. Тогда Кыча тихонько встала, под одеяло положила кое-какую свёрнутую одежду, стараясь, чтоб было похоже издали на спящего человека, поцеловала мать и осторожно на носочках пробралась на чёрную половину дома. Челядь непробудно спала. Схватив заранее припасённый мешочек, Кыча скользнула за дверь.

Была глубокая ночь, бесчисленно высыпали на небе звёзды. Выйдя на опушку леса у дороги, девушка припустилась бегом.

Чем дальше в лес уходила дорога, тем становилось угрюмей. Мрачная, без просвета мгла охватывала со всех сторон, деревья казались чудовищами! Скрип собственных шагов слышался топотом преследователя.

Чуть больше чем через час Кыча добралась до жилья Охоноса-собосута. Но тут, когда она уже достигла изгороди, силы покинули её; ноги совсем отнялись, руки безвольно повисли, перехватило дыхание. Чтобы не упасть, она схватилась за жерди. Повисев на них, она понемногу стала приходить в себя и подняла уже голову, как вдруг из-за леса выплыла луна и, вначале маленькая, не больше колодки ручной наковальни, на глазах стала расти в высоту и вширь, заслоняя собой горизонт. Показалось даже, что она качается, то удаляясь, то приближаясь вплотную.

— А-а-ай!

Закрыв лицо руками, Кыча опять приникла к изгороди, стараясь не видеть того, что на неё надвигалось. Но ничего не произошло. Она подождала ещё, и опять ничего… Всё оставалось по-прежнему. Кыча решительно оттолкнулась от изгороди, подошла к избе и распахнула дверь.

— Товарищ!..

Звук собственного голоса в тёмной избе отдался в дальнем углу смежного пустого хотона.

Кыча разгребла тлеющие угли, подбросила поленьев, и сухое смольё быстро занялось, ярко осветив убогое покинутое жилище.

Раненый по-прежнему был в забытьи. В такт короткому затруднённому дыханию шевелилась его светлая борода. По-видимому, он так и не приходил в сознание. Кыча подтащила топчан поближе к камельку.