Софрон Данилов - Красавица Амга

— Слушай, выродок! Если дашь слово, что пойдёшь по наслегу и будешь говорить всем, что ты меня оболгал, то я отпущу тебя. Откажешься — сейчас же будешь расстрелян. Ты слышишь, собака, что тебе говорят? Ну!

Уже не чуя боли, исхлёстанный плетёным ремнём, старик стоял будто уже не живой. Из рассечённой головы кровь ручьём текла по лбу и заливала ему лицо.

— Я тебя уломаю! — хлестал Аргылов. — Ты у меня заговоришь! Говори! Моли меня! На колени передо мной! На колени! Чёрная собака, скажешь хоть слово или нет?

Старик Чаачар вызывающе выпрямился, белая его голова стала от крови красной. Отирая ладонями заливающую глаза кровь, он прохрипел что-то.

— Ага, заговорил! Язык на месте! Что там хрипишь? Говори громче!

Аргылов приподнял наушник шапки и приблизился к окровавленному старику. А тот чуть подался назад, затем вперёд, будто его покачивало, и плюнул в подставленное лицо Аргылова сгустком крови, вложив в этот плевок все — и ненависть, и отчаяние, и боль, и обиду, и месть.

Ослепший от этого неожиданного кровавого плевка, а ещё больше от ярости, Аргылов исторг звериный вопль и, не утерев даже лица, свалил Чаачара наземь и принялся остервенело бить ногами захлёбывающегося в собственной крови старика.

Угрюмов брезгливо следил за всем со стороны.

Не выдержав ужасного зрелища, Сарбалахов закричал Харлампию:

— Взбесился старик! Чего стоишь? Стреляй!

Харлампий отстранил Аргылова и выстрелил в старика, но до сознания Аргылова выстрел, казалось, не донёсся — выкрикивая что-то бессвязное, он в самозабвении, как шаман, продолжал кружиться и подпрыгивать, уминая под собой снег.

— Отведи-ка старика. Совсем лишился рассудка, — велел Сарбалахов Харлампию.

Тот подвёл Аргылова к саням, уложил его, а Сарбалахов стал горстями прикладывать снег к его лицу.

— Успокойся, Митеряй!

Аргылов сидел, запалённо дыша, как человек, пробежавший целый кёс, и вдруг опять рванулся, заметив чернеющий труп Чаачара. Сарбалахов, придавив плечи Аргылова, усадил его обратно.

— Харлампий его добил. Приди в себя. Мы твою просьбу выполнили. Лицо хорошенько вытри, в порядок приведи себя — людей встретим.

Аргылов вытер лицо ошейником, долго оттирал пучком сена ноги и грудь.

— Трогайте! — стал торопить всех Сарбалахов и обернулся к Харлампию: — Иди, забросай его снегом хоть слегка.

— Пусть лежит! — прохрипел Аргылов. — Пусть ворон выклюет его глаза!

— Поехали, поехали! Старик Митеряй, а где же твой человек?

Аргылов обеспокоенно вскочил:

— Суонда! Куда, сукин сын, задевался? Суонда!

— Не навострил ли он лыжи?

— Не, он у меня — как собака на поводке. Суонда!..

— Харлампий, посмотри-ка его следы, — распорядился Сарбалахов.

Суонду обнаружили неподалёку. Он лежал на снегу, обхватив голову руками.

— Подымайся, дылда!

Харлампий пнул его в бок, но Суонда не шевельнулся. Подошёл Аргылов.

— Трусоват малый. Душа его, надо думать, чуть не отлетела. Вставай!

Спина Суонды затряслась: его рвало.

С большим трудом доволокли Суонду до саней, бросили поперёк.

— Какой толк от него теперь? — Сарбалахов неприязненно оглядел тело-тушу Суонды. — Не хватало ещё с ним нянчиться!

— Звездануть хорошенько прикладом — мигом очухается! — Харлампий с готовностью достал ружьё из-за спины.

— Не надо! — остановил его Аргылов. — Да, теперь он нам не помощник. Придётся отправить его назад.

— Быстрей! Быстрей! — теперь всех торопил Угрюмов.

Выехав на большую дорогу, Аргылов намотал вожжи на руку всё так же лежащего колодой Суонды, завернул коня обратно и стегнул кнутом. Сам он подсел к Харлампию.

К новой усадьбе хозяев Суонда подъехал к вечеру. Зайдя в дом и никому ни слова не сказав, он улёгся на свою кровать и даже вечером не занёс обычную охапку дров, не задал коню корма, не поднялся и на ужин.

— Суонда, что с тобой? — допытывалась Кыча. — Или заболел? Где у тебя болит?

Молчание.

— Суонда, ты простыл?

Молчание.

— Отец поругал? Ты плюнь на это!

Суонда отрицательно затряс головой.

— Тогда что? Одет ты очень легко. Ой, да у тебя жар! Горячего молока тебе дам. Получше накрою тебя. И. спи. Ладно? Суонда… На, попей молока! — Кыча стала гладить его по плечу. Затем, перегнувшись, она всё же заглянула ему в лицо и отшатнулась: лицо его вспухло от слёз, а слёзы всё лились.

— Плачешь? В какую же ты попал беду? Ну, успокойся…

Перегнувшись ещё раз, Кыча нюхнула Суонду в затылок и, гладя его плечи и спину, стала приговаривать: