Софья Макарова - Грозная туча

Стемнело. Григорий Григорьевич собирался уже лечь спать, как вбежал встревоженный Аксен и объявил, что пришел служка от ключаря.

Роев велел позвать его к себе.

— Что нового? — спросил он, когда вошел служка.

— Пропали мы, грешные! — заохал служка. — Москву, вишь, сдаем…

— Что ты! Не дослышал, что ли?

— Как не дослышать! Отец-ключарь явственно приказывал: «Беги, Игнат, оповести Григория Григорьевича, чтобы уезжал скорее из Москвы… Мы во Владимир этой ночью бежим». Уже из Успенского собора, — добавил служка, — чудотворную икону Владимирской Божьей Матери вынесли, а Иверскую — из часовни у Воскресенских ворот. Уж и в карету поставили…

— Не может такого быть! — воскликнул вне себя Роев. — Что же войско наше и все те москвичи, что на горы ушли?

— Един Бог ведает, что там! Только, видно, Москве не сдобровать, коли уж чудотворные иконы увозят.

— Где же митрополит?

— Преосвященнейшего владыку едва уговорили вчера вечером уехать. Стоит святитель на своем да и только: «Не оставлю московских святынь, умру вместе с москвичами! Что мне французы сделают? Как оставить мне раненых без защиты и помощи?». Так его, владыку, поверите ли, чуть не силой в карету посадивши, повезли в Вифанию.

— Да что же, право! — кипятился Роев. — Ушам просто своим не верю! Неужели уезжать?..

— Уж вы, батюшка Григорий Григорьевич, как там хотите, а мне надо в монастырь поспешать.

Роев приказал благодарить отца-ключаря и подал гривенник служке.

— И что вы, батюшка! — сказал тот. — На что мне сие? И допрежь сребролюбцем не бывал, а нынче и не те времена, чтобы деньги копить!

Лишь только служка вышел, Роев велел Аксену закладывать пару лошадей в беговые дрожки, а Прокофию — укладывать все самое необходимое в дорожный мешок.

— Если хочешь, Прокофий, — говорил он ему при этом, — так уходи из Москвы, я сам еду в Дмитров, а не то оставайся тут с служителями и приказчиками.

— Уж коли ваша милость будет, — отвечал Прокофий, — дозвольте мне тут остаться. Может, еще пригожусь на что, коли наши супостата бить станут.

— А жену молодую оставить не жаль?

— Как не жаль! Да вишь, сударь, времена какие! Коли сложу голову, уж вы мою Анисью не оставьте.

Через час Григорий Григорьевич, осмотрев замки магазинов и забрав с собой ключи от них, направился по Москве к Сухаревой башне, едва пробираясь по улицам, запруженным людьми и повозками.

Ночь осенняя была пасмурна. Пробираться впотьмах — составляло немалый труд. А толпы становились все гуще и гуще… Кто едет в карете, кто верхом, кто ребятишек с собою в телеге везет. Тут корову ведут, здесь козел упирается и рвется из рук; клетки с курами привязаны к повозкам. Кто один пробирается, кто целой семьей. Крики, плач, перекличка, громкий, отчаянный призыв затерявшихся и отставших стоном стоят в воздухе…

Вся эта суматоха отвлекла Григория Григорьевича от неотвязных дум.

«Что будет с Россией? Неужели Москву разорит враг? Где-то Николушка? Что будет с войском?..»

Он и не подозревал, что в это время его Николушка едет тоже в Дмитров, но в повозке раненых.

Вдруг Аксен свернул в переулок и остановил лошадей.

— Что ты это? — спросил Роев.

— Нешто вы, сударь, не приметили! — отвечал тот. — Полиция из города выбирается, а с нею и пожарные уезжают. Так тут поневоле свернешь. Того и гляди — задавят. Пусть проедут, тогда и мы дальше двинемся.

И точно, вглядевшись, Григорий Григорьевич увидел длинный поезд полицейских с фурами и пожарной командой.

— Они, вишь, и все-то ночью, — продолжал Аксен. — Казенное имущество вывозят. Уж которую ночь разные казенные повозки тянутся: все норовят, чтобы народ не приметил; все тишком да молчком, а теперь вот уж и сами из Москвы поплыли. Ишь ты, народ-то как вдруг заорал! — добавил он с укоризной в голосе. — Обрадовались неурядице. Креста на них нет! Каторжные: пьют и гуляют в то время, как враг под стенами города…

У Григория Григорьевича сердце екнуло при этих неистовых криках. Он понял, что пьяницы разбили кабаки и гуляют, буйствуют.

Страшная ночь! Трудно себе представить все ужасы ее! Пьяная ватага врывалась в дома, безнаказанно грабила и буйствовала… Стало светать, а Роев все еще не выбрался за заставу; то и дело казенные обозы заставляли всех приостанавливаться, а кто не хотел слушаться, того хлестали по чему попало.

В это время через Драгомиловскую заставу уже въезжал в Москву обоз русских войск, а за ним двигалась кавалерия, потом — ополчение. Солдаты не верили, что уступают Москву без боя.