Софья Макарова - Грозная туча

Анна Николаевна не сказала больше ни слова и стала так осторожно усаживаться в тарантас, словно на подостланном уже лежал ее раненый сын.

— Осторожней! Не изомни постель, а то Николушке худо лежать будет! — говорила она невестке, хотя та, садясь, и не дотронулась до настланного.

Лишь только Санси усадил Роевых, тотчас и сам вскочил в свою кибитку, запряженную тройкой, и поехал вслед за ними. Ему было ехать с ними по пути верст с двадцать.

День выдался пасмурный, дождливый. Черные тучи заволокли небо, и оно казалось свинцовым. О веселых хороводах и помину не было. Все, кто встречался, торопливо шагали к большой Московской дороге навстречу раненым. Чем дальше они двигались, тем гуще становилась толпа.

В тарантасе было так тихо — как в могиле. Обе ехавшие молчали. В голове усталой старушки бродили некие неясные мысли: ей представлялось большое поле и везде — тела убитых, изувеченных людей и потоки крови… человеческой, дымящейся крови… И между этими трупами — ее сильный, здоровый Николаша, который никогда не знал никакого недуга… Ах! Хоть бы скорее увидеть его! Жив ли он? Лишь бы только довезти его до дома, а там уж она выходит его, не даст ему умереть!.. И вдруг вспомнилась ей генеральша Тучкова: один сын ее взят в плен, другой тяжело ранен, третий убит… а Елена Яковлевна не менее ее любит своих детей. Господи Боже мой, неужели и моего возьмешь Ты Николеньку? Помилуй ради его малюток, не оставляй их сиротами. Николаша, сын мой! Жив ли ты?..

Последние слова она произнесла вслух и так громко, что кучер повернулся и спросил:

— Что-с, матушка барыня?

— Ничего, ничего, Тарас. Погляди, не видать ли повозок с ранеными?

— Будто из лесу что-то выезжает! Вон там!.. — указал он кнутовищем вдаль.

Старушка высунулась из тарантаса и впилась глазами в эту мглистую даль.

— Нет, матушка барыня, не они! — покачал головой кучер. — Это везут какую-то кладь. Вон вглядитесь. Всё телеги.

Но старушка ничего не видела. Сердце ее забилось так болезненно, такими резкими и неритмичными толчками, что она принуждена была откинуться в глубь кибитки. Но вот, после усиленного биения сердца, оно словно замерло, и она впала в легкое забытье. И кажется ей, будто она в деревне. Чудное лето! Она с Григорием Григорьевичем сидит на широком крыльце, выходящем в сад, тут же играет ее маленький Николушка, он ведь один и был у нее всегда, других детей у нее не было…

— Я буду офицером, папа! — говорит вдруг Николушка.

— Где тебе, трусишке, быть военным! — смеется отец. — Недавно бычка годовалого испугался… А помнишь, как мышь, копошившуюся в сене, ты принял за змею? А дворняжку Жучку — за волка?..

— Я вырасту большой, ничего не буду бояться! — говорит решительно Николушка. — Я стану офицером и храбро пойду в бой!..

— Так я и пущу тебя на войну! — говорила она тогда ему с такой уверенностью, будто от нее одной зависело будущее.

И вот она наказана за свою тогдашнюю самоуверенность: и в военную службу сына не пустила, как он ни просился, а все-таки ему пришлось на войне быть раненому. Видно, Господу так угодно.

Прасковья Никитична все это время сидела то вжавшись в уголок тарантаса, то высунувшись, тревожно всматриваясь вдаль. На нее страшно было сейчас смотреть: в лице ни кровинки, черные глаза блестели каким-то лихорадочным огнем, запекшиеся губы были сжаты, и две глубокие морщины залегли на высоком ясном лбу.

Ни одной цельной мысли не проходило у нее в сознании, а все являлись какие-то отрывочные, тревожные воспоминания, мелкие, сиюминутные заботы. Ей все казалось, что она забыла что-то нужное, весьма нужное… и она старалась вспомнить и не могла… что-то ей надо приготовить для мужа, но что?.. Как-то его довезут? Должно быть, сильно изменился… рана очень болит, а тут еще эта тряска на разбитой донельзя дороге. Каждый толчок отдается в ране… У нее в детстве нарывал палец. Когда они ездили на богомолье, было очень больно от каждого сотрясения. А у него рана посерьезней! Страшная боль должна быть!.. Скорее, скорее бы довезли. Дома ему будет спокойно. Она не отойдет от него, будет сидеть рядом и днем, и ночью… лишь бы только довезти его живого!.. Неужто же он умрет! Нет, быть такого не может! Она его так горячо любит!.. Но и Маргарита Михайловна Тучкова любила так же своего Александра Алексеевича, а он убит… Нет, не надо думать об этом. Вот уже скоро-скоро она увидит его.

И она в двадцатый раз высовывается из тарантаса и пристально всматривается вдаль. Вот что-то показалось из-за поворота дороги…