Софья Макарова - Грозная туча

— Каким образом попал Алексей Алексеевич в Можайск? — удивилась старушка.

— О, это целая драма! Он ехал по делам звенигородского дворянства и встретил своего раненого брата, корпусного командира Николая, которого переносили на плаще с Бородинского поля в Можайск.

— Знает Николай Алексеевич о смерти своего брата? — спросила Анюта с участием.

— К своему несчастью, знает. И первое его слово при встрече с братом Алексеем была просьба не напоминать ему никогда о несчастной кончине генерала Александра.

— Несчастная Маргарита Михайловна! — прошептала Анюта.

— А помните, — спросила Краева, — сон, который она видела: будто ей приносит адъютант шпагу и говорит: ваш муж убит под Бородиным.

— Ах да! Как это странно! — воскликнула Анюта. — Тогда еще никто не знал, что существует такое село, и, я помню, Маргарита Михайловна записала это название.

— Что вы! Не может быть! — поразился Санси.

— Это факт! — продолжала горячо девушка. — Мне рассказывал об этом отец мой, лечивший ее вследствие нервного состояния, вызванного испугом от этого сна. Это было до кампании, и, когда Александр Алексеевич отправился в поход, Маргарита Михайловна поехала за ним. И вот ей, несчастной, пришлось хоронить любимого своего мужа.

— И схоронить не пришлось! — прервал ее задумчиво Санси. — Генерал Александр, увидев, что ряды его Ревельского полка расстроились под тучей картечи и ядер, схватил знамя и кинулся с ним вперед, но вскоре был ранен картечью прямо в грудь, и в ту же минуту множество ядер и гранат налетели на то место, где он упал. Ядра эти взрыли, избуравили землю, и поднятые вверх глыбы ее, падая обратно, засыпали тело одного из лучших людей.

Санси смолк и, закрыв лицо руками, зарыдал.

— Страшно и подумать! — охнула старушка, подняв свои выцветшие глаза и сложив руки, как во время молитвы. — Господи, храни и помилуй несчастных! Все наши могут подвергнуться такой участи.

— Ваш сын доктор, — сказал Санси, — ему не угрожает такая опасность. А вот мой, если не убит, так каждую минуту подвергается ей.

— И в перевязочных пунктах небезопасно! — заметила старушка. — Ядра и там летают и уносят раненых и докторов. Но да будет воля Господня! Ему лучше знать, кого призвать к себе.

Сказав это, она низко опустила свою седую голову и затихла; по губам ее видно было, что она молилась.

— Пасть, защищая свою родину, — славная смерть! — прошептал Санси. — Но каково умирать тем несчастным, которых привел в чужую страну этот честолюбец! Они умирают вдали от своих, с тупым отчаянием в душе.

Анюта не слышала слов Санси. Стоя за стулом, она с тревогой следила за движениями бабушки, и слеза за слезой так и катились по ее побледневшим и исхудалым щекам. Но вдруг сделав над собой усилие, она быстро смахнула их платком и сказала Санси:

— Надо действовать, а не плакать. Я иду предупредить Роевых о постигшем их несчастье!

— Да, да! Надо действовать! Это верно! — согласился Санси, словно очнувшись от сна. — И мне надо собираться в дорогу с такой же печальной вестью.

Анюта накинула на голову кисейную косыночку — тогда еще шляпок не носили, — взяла в руки зонтик и, поцеловав бабушке руку, пошла молча с Санси.

Старушка долго смотрела на дверь, через которую они вышли, затем, тяжело вздохнув, принялась снова за свою корпию. «Кому-то она достанется? — думала она. — Но кому бы ни досталась, пусть хоть немного облегчит страдания несчастного и ускорит его выздоровление. „Много корпии надо, ох много!“ — припомнились ей слова ее честного, любящего сына, добровольно отправившегося под ядра неприятеля, чтобы облегчить, чем возможно, участь несчастных раненых. Благодарю Тебя, Создатель мой! — молилась она. — Тебя, даровавшего мне такого сына. И да будет над ним воля Твоя!»

На следующее утро Анну Николаевну Роеву вывели под руки на крыльцо, чтобы посадить в дорожный тарантас. Она едва передвигала ноги, опираясь на руку Санси. Возле нее шла Прасковья Никитична, низко опустив голову. Лицо ее сильно осунулось за эти сутки, но она не плакала, а по временам только нервно вздрагивала.

Старушка Роева, машинально двигавшаяся вперед, вдруг словно очнулась от тяжелого сна, обвела все вокруг себя мутными глазами и тревожно спросила невестку:

— А что, Пашенька, не опустились ли подушки? Ровно ему лежать будет?

— Я только что осмотрела подостланное, — отвечала Прасковья Никитична таким глухим, словно надтреснутым, голосом. — Анюта так хорошо помогла зашить в ковер подушки, что они служат продолжением сидения в тарантасе. А наверх мы положили перину. Он будет лежать, точно на кровати. Вот вы сами увидите!..