Джалол Икрами - Дочь огня

И наконец на белом коне показался сам эмир. Поверх белой чалмы, надвинутой по самые брови, возвышалась золотая корона, ярко блестел на солнце шитый золотом халат, на ногах парчовые сапоги. В правой руке он держал узду, а на левой висел хлыст. Этой же левой рукой он все время оглаживал черную, по-особому подстриженную бороду. Поглядывая по сторонам, эмир легким кивком головы отвечал на приветствия мулл и вельмож.

У правого стремени эмира шел кушбеги в бархатном, шитом золотом халате и белой чалме, у левого — его сын, молодой человек лет двадцати — двадцати пяти в парчовом халате. За ними, по обеим сторонам, шли стремянные и вельможи. Шествие замыкал отряд воинов.

Знатные жители Бухары громкими криками приветствовали эмира, некоторые в припадке верноподданнических чувств бросались коню под ноги, и стремянные вынуждены были оттаскивать их с дороги.

— Собаки проклятые, подлипалы, — проворчал Хайдаркул. — Ты видишь английских офицеров? — спросил он у Асо. — Вот, смотри. — И он показал на двух военных, стоявших у подъезда к Арку и отдававших какие-то приказания. — Видишь, длинные, на русских похожи…

— Да, да, теперь вижу… А что они здесь делают?

— Обучают наших.

На площадь вышли военные музыканты, и воздух огласили звуки кар-плев, барабанов и зурн. Затем церемониальным маршем прошла пехота. После военного парада люди начали расходиться, и скоро площадь опустела. По пути домой Хайдаркул объяснял Асо:

— Англичане давно зарятся на нашу землю, им очень хотелось бы прибрать нас к своим рукам, как Индию. Смирнов говорил, что им и нашей Бухары мало, они тянут руки и к Баку, и к Ашхабаду.

— Зачем же эмир принимает их помощь?

— Эмир, подобно тонущему, готов ухватиться за любую соломинку. Он даже у афганского эмира просил помощи. Сейчас в его войсках и турки, и афганцы, и англичане, и бывшие царские слуги…

— Видно, чувствует, как у него под ногами земля качается, — улыбнулся Асо.

— Качается? Она уже уходит из-под его ног… Но радоваться еще рано. Змея бывает особенно опасна перед смертью.

— Это верно, — согласился Асо, — все эти казни да преследования джадидов не случайны: у эмира и его приближенных со страху кровь в голову бросилась.

— Ты только посмотри, что делается вокруг, — покачал головой Хайдаркул, — Бухара стала похожа на бойню, где вместо мясников орудуют палачи… Они истребили поголовно всех джадидов. Да и не только джадидов, сам знаешь, хватают и казнят всех, кто хоть однажды выпил пиалу чаю с кем-нибудь из джадидов. Когда-то кори Усман читал мне стихи Абдулкадира Бедиля:

— Сейчас, в эти трудные дни, нам следует быть вместе с народом.

— Но что же нам делать? Чем мы можем помочь людям?

— Надо идти к большевикам.

Пока Хайдаркул и Асо ШЛИ к дому, водонос Джура наполнил бурдюки, нагрузил ими ослов и погнал в Арк.

У ворот Арка толпились чиновники и знать. Стражи было раза в три больше, чем обычно. Вдоль огромного крытого прохода до самой мечети в два ряда стояли солдаты, слуги и придворные. Сновали люди эмира, верховного судьи и кушбеги.

— Той дело хорошее и прибыльное, — сказал один из водоносов. — Если ты богат, то разбогатеешь еще больше, если знатен, можешь прихватить местечко повыше…

— А если беден, то так и останешься нищим, вставил Джура.

— Каждому свое. Кому плохо, станет еще хуже, сказал старик водонос, шедший позади всех.

Водоносы поставили бурдюки во внешнем дворе на суфу и удалились. Джура подошел к дверям гарема, окликнул Фирузу и передал ей письмо.

Фируза прочитала письмо, и лицо ее потемнело. Она спросила Ходичу, не привозили ли в Баню новых девушек.

— Да, говорят, какая-то несчастная проплакала всю ночь.

— Это девушка из нашего квартала. Я сейчас туда схожу, узнаю, как она. А ты скажи Мавджигуль: если увидит Оймулло, пусть попросит ее выйти во внешний двор.

Опорожнив бурдюки, Фируза побежала в Баню.

На полу сидела дочь старосты водоносов, девушка лет шестнадцати-семнадцати: лицо круглое, глаза красные от слез, веки набрякли и опухли. Красивыми были только брови — черные, чуть изогнутые, они тянулись к самым вискам. А руки и ноги у нее были большие, мускулистые, — видно, дома не сидела без дела.