Николай Раевский - Джафар и Джан

Вымывшись в холодном ручье, она снова ожила. С каждым днем ноги крепли, сил прибывало; даже на тонких, никогда раньше не работавших руках начали набегать упругие мышцы. Почти каждый вечер Джан храбро рубила саксаул, копала канавки вокруг места, выбранного для ночлега, чтобы не лезли туда скорпионы и фаланги. Руки все еще болели, на ладонях сочились лопнувшие пузыри, но она не показывала вида, что работать больно. Аппетит у принцессы Джан стал не многим меньше, чем у пастуха Джафара.

Во время этой второй дневки няня сильно на него рассердилась. В зеленеющей лощине деревьев не было, но сейчас же за ней начинались пески, поросшие саксаулом. Джан отправилась туда нарубить дров. Подошла почти вплотную к низкому деревцу и в ужасе отскочила. Навстречу ей выползло полосатое чудовище, вроде крокодила. Чудовище, приподнявшись на передних лапах, раздуло шею и злобно зашипело. Длинный хвост быстро хлестал по песку. Джан, не помня себя от страха, примчалась обратно, размахивая топором.

– Джафар!.. Джафар!.. Крокодил!..

Юноша, опустив ногу осла, которую он перевязывал, укоризненно покачал головой и рассмеялся.

– Ты такая ученая, Эсма, а говоришь глупости. Нет здесь крокодилов.

– Честное слово, крокодил… Четыре лапы, шею раздул, шипит…

– А, вот что… – он схватил топор.

– Джафар, не ходи!.. Джафар, он съест тебя…

– Мы его съедим, а не он нас. Где?..

Огромная ящерица-варан все еще сидела под деревцом саксаула и не собиралась убегать. Джафар рассек ей голову и, выждав, пока тело перестало биться, взвалил добычу на плечи.

Когда няня вернулась от ручья, где она стирала белье, пастух уже разложил на сковороде аккуратно нарезанные куски вараньего окорока.

Олыга раскраснелась, раскричалась. Погань такую есть.. Теперь и посуды не отмоешь… Не хотела и смотреть, как Джафар уплетает жирное белое мясо. Джан с опаской попробовала. Оно было нежнее и вкуснее куриного. Кое-как уговорили отведать и няню. Она разжевала кусочек, величиной с ноготь, и удивленно пожала плечами. Степная нечисть оказалась превкусной. Второй окорочек положили в холодную воду, и вечером Олыга и Джан приготовили из него отличный вараний плов.

Перед тем как заснуть, няня долго думала о Джафаре. Успела уже привязаться к нему за эти дни. Такой он хороший, ласковый, сильный… А ведь еще недавно была готова извести пастуха. Ну, пусть так. Только была бы счастлива бедняжка Джан. Силой вырвала свое счастье, украла его, унесла сюда в пустыню… Вот устроит ее где-нибудь с этим парнем – тогда все будет хорошо…

И опять началась походная страда. Один день шли вдоль ручья, но потом он круто повернул на север. Пришлось снова от зелени и воды уходить в выгоревшую степь. Джан шагала бодро. С гордостью посматривала на свои ладони и подошвы. Пузырей больше не было. Нарастали мозоли. Бывшая гаремная жительница шла босиком по жесткой траве не хуже простолюдинки. С утра до вечера горячие солнечные потоки лились на ее загорелое тело, едва прикрытое крестьянской рубашкой без рукавов, с разрезами по бокам. Степной ветер осыпал его то мелким песком, то глинистой пылью, то белым пухом отцветших растений. Едкий пот слепил глаза, смешивался с пылью, тек по телу грязными струйками. Рубаха промокала, липла к ногам, мешала идти. Джан, не останавливаясь, сбрасывала ее, отжимала, скрутив жгутом. Не будь няни, она так бы и шла дальше – платок на голове, где нужно – сандалии, и больше ничего. Пот на ветру быстро высыхал, кожа, уже привыкшая к солнцу, не болела, а шагать голой было легко и забавно.

Теперь Джан чувствовала себя не грешащей девицей, а женой любимого человека, но няня оставалась для беглянки няней. Олыга хмурилась, и Джан, передав ей поводья ишака, спешила снова натянуть опротивевшую грязную рубаху. Походная была всего одна, стирать ее удавалось не каждый день, и только по вечерам, покончив с ужином, Джан отводила душу. Долго и тщательно мылась, надевала рубашку из легкою шелка, расчесывала волосы. Джафар тоже приводил себя в порядок. Они расстилали свою кошму на траве, или на песке, или на плоских камнях, покрывали ее простыней и с радостным нетерпением прижимались друг к другу. Джан теперь хватало на все – и на долгие переходы, и на рубку дров, и на возню у костра, и на любовные игры до поздней ночи. Все шло на пользу юному сильному телу. На ветру жизни оно зрело и наливалось, как раннее яблоко на солнцепеке.

Няня Олыга спала в трех шагах от Джафара и Джан. Легла бы подальше, но тогда пришлось бы и канавку против скорпионов копать длиннее. Няня не мешала. Няня ничего не слышала – ни поцелуев, ни шепота Джан. Няня умела посапывать и тогда, когда ей не спалось. Уставала за день, но сон, случалось, не приходил долго. Думала все о том же – о судьбе Джан.