Николай Раевский - Джафар и Джан

Джафар видел, что подруга измучилась, но не хотел останавливаться, не найдя воды. Иначе надо пить самим, поить ишаков, бурдюки быстро опустеют, а потом где их наполнять?..

Привычным глазом искал, где может быть родник. Путники шли прямо навстречу только что взошедшему солнцу, а в стороне виднелся скалистый пригорок и у подножия его ложбинка. Всмотревшись внимательно, пастух заметил, что над низиной стайками носятся саджи. Уверенно повел туда свой маленький караван: где поутру собираются эти степные птицы, там и вода. Чистый, холодный родник тек из расселины скалы. Трава в лощине была бархатисто-зеленая, и ишаки, напившись вдоволь, поспешно опустили в нее жадные морды.

Беглецы расположились повыше, в тени скалы. Джан, едва успела умыться, сразу заснула, уткнувшись в маленькую сафьяновую подушку, взятую в дорогу няней. Отошла только под вечер. Захотела есть. Попробовала было хозяйничать, но Джафар и няня не позволили. Олыга осторожно проколола ей пузыри на ногах, протерла ранки пальмовым вином, обмотала ступни чистыми тряпками.

Впервые после ухода из Анаха путники развели под скалой костер из привезенных дров. Няня сварила плов с изюмом, приготовила кофе.

Джафар пил душистый крепкий напиток впервые в жизни. Ему стало легко и весело. Руки сами потянулись к наю, и, любуясь глазами подруги, он заиграл песню о любимой, которую сложил, еще не зная Джан. Джафару казалось, что флейта никогда не пела так задушевно, как в этот вечер. Первый раз он играл не для далекой, неведомой, а для той, которая лежала здесь, у догоравшего костра, закутавшись в абайе. Слушала, слушала, улыбалась пунцовыми губами, одобрительно кивала головой и опять принималась слушать.

Най точно стал живым существом. Он разливался трелями бюльбюля, плакал, стонал от страсти, ворковал, словно дикие голуби в древних развалинах. Кончил тихой колыбельной песенкой.

Когда флейта замолчала, Джан, выпростав руку из-под плаща, положила ее на плечо юноши.

– Милый, это твоя песня?

– Да, Эсма… Нравится тебе?

Вместо ответа она прижала к губам его пальцы, только что бегавшие по наю.

– Кто тебя научил так сочинять?

– Никто… я сам. Играть помог научиться музыкант, а придумывал я сам.

И Джафар принялся рассказывать ей историю своей жизни – при свиданиях на берегу не до того было,– ученичество у соловьев в то далекое уже время, когда он был сыном брадобрея и не знал нужды, работу в цирюльне, гибель приемной матери, голод, холод и побои в первые годы у торговца скотом. Рассказал, как проводил дни и ночи в степи, где пел и ветер, и жаворонки, и весенние воды, и где он встретился с учителем – бродячим музыкантом. Рассказал, как, подрастая, он иногда чувствовал, что кто-то невидимый напевает ему песни без слов, и оставалось, вынув из сумки най, повторить то, что уже звенело в голове.

Было уже темно. Костер еле тлел. Няня посапывала на своей кошме. Где-то вдали выли шакалы, а они все говорили и говорили о том, как родятся песни, и можно ли передать звуками все, что видит и чувствует человек.

Джан, не задумываясь, шила для своих мыслей привычно-нарядные словесные кафтаны. Джафар с трудом одевал их в деревенские рубища, но через прорехи бедной одежды сквозила полнокровная, радостно-здоровая суть, и Джан, слушая простонародную речь любимого, легко угадывала то, что ему было трудно сказать.

Вторую ночь усталая и радостная принцесса Джан спала, обняв пастуха Джафара, а когда проснулась, подумала о том, что вряд ли на свете есть много женщин счастливее ее. Ноги все еще ныли, но на душе было легко, и легок был душистый утренний воздух степи. Джафар уже хлопотал вместе с няней у костра. Сильными взмахами рубил узловатую корягу саксаула. Невдалеке от становища он нашел несколько больших кустов. Топор вспыхивал на солнце розовым огнем, и ноги юноши, мокрые от росы, блестели, точно облитые маслом.

Джан не хотелось подниматься. С нежностью вспоминала ночной разговор. Улыбалась своим мыслям. Что бы сказали подруги?.. Джан с ума спятила или как еще… Милые мои, не знаю, счастливы вы или нет со своими мужьями, а я счастлива. Да, пастух, да, безграмотный… Только ваши, грамотные, умрут, и ничего от них не останется, а от моего останутся песни, и какие песни!.. Ничего не знает? Да, почти ничего, зато понимает почти все… И я на что-нибудь пригожусь же. Обучу его, будем читать вместе. Смеетесь? Вот увидите, увидите… Груб? Дуры вы, просто-таки дуры… Помните – сами любовались раньше меня. Как породистым конем? Не врите, не врите… Ласкать не умеет? Так, дорогие мои, ласкает, что вам и не снилось. У него и най поет, и руки поют…