Гэри Дженнингс - Тропой Предков

Голоса их звучали безмятежно, на лицах блуждали блаженные улыбки, очи были мечтательно обращены к небесам, но оказалось, что сострадания у этих святых женщин ничуть не больше, чем у уличных жуликов или пьяных матросов. Они продолжали петь, бренчать и закатывать глаза, но ни одна из них не полезла за пазуху сутаны не то что за реалом, но хотя бы за хлебной коркой, бусиной от чёток — любым nada, пустяком. Ни одна из них не проявила ко мне ничего похожего на любовь, жалость или нежность. Когда монахини бросали взгляд в мою сторону, они буквально смотрели сквозь меня, словно меня там вовсе и не было. Единственная женщина, которая вообще обратила на меня хоть какое-то внимание, была мрачного вида мать-настоятельница, сурово нависшая прямо надо мной, уставив на lépero сердитый взгляд.

В этот момент меня так и подмывало вцепиться ей зубами в лодыжку, просто для того, чтобы дать настоятельнице понять: я тоже человек. Но тут мою искусно вывернутую руку больно придавил чей-то огромный чёрный сапог.

Я заорал, а когда попытался встать, владелец сапога схватил меня за волосы и оттащил от монахинь. Я заглянул в тёмные глаза незнакомца и увидел в них ещё более мрачную усмешку. Многое в его облике указывало на принадлежность к кабальеро, сословию благородных рыцарей, посвящавших свои мечи Богу и королю. Одет этот человек был вызывающе броско. На голове красовалась желтовато-коричневая широкополая шляпа с большим плюмажем из чёрных перьев, обвивавших тулью, в то время как одно, кроваво-красное, торчало вверх. Туловище незнакомца облегала ярко-алая безрукавка, надетая поверх рубахи из тончайшего чёрного полотна с пышными, собранными у запястий рукавами; чёрные бархатные штаны были заправлены в такие же чёрные, высотой до бедра сапоги для верховой езды из сверкающей кожи бушмейстера, или сурукуку, самой страшной из ядовитых змей, чей «ласковый поцелуй» отправляет в ад вернее чумы или оспы. А вот оружие этот человек носил не парадное, а боевое — грозного вида рапиру из толедской стали, которую, судя по вмятинам на гарде, её владелец нередко пускал в ход.

Весь он, с головы до пят, буквально лучился самодовольством. Надменное лицо украшали угрожающего размера топорщащиеся золотистые усы и короткая заострённая бородка. Золотистые, в тон усам, кудри волнами ниспадали на плечи, а один локон, длиннее, чем остальные, так называемый локон любви, был обвязан лентой от нижней рубашки его возлюбленной. Незнакомец явно желал с первого взгляда дать понять окружающим, что перед ними человек, одинаково опытный и искусный как в делах любовных, так и в смертельно опасных поединках.

Но то был не какой-то богач, спящий на шёлковой постели с сундучком сокровищ в ногах, и не младший отпрыск знатного рода, отказавшийся от карьеры священнослужителя, чтобы последовать за богом войны. Нет, незнакомец скорее походил на наёмника, предлагавшего свой клинок тому, кто больше заплатит.

Picaro — первое, что пришло мне в голову при виде этого хлыща. Разумеется, я читал историю о том легендарном плуте picaro, Гусмане де Альфараче. Её знали все, умевшие читать, а уж потом я услышал и о других легендарных picaros, включая поэта-меченосца по имени Матео Росас де Оквендо. Но тогда я, разумеется, и не подозревал, что в один прекрасный день сведу с этим щёголем и задирой более тесное знакомство.

Словом «picaro» называли проходимца и авантюриста, жившего за счёт изворотливого ума и острой шпаги, вечно балансировавшего на грани закона, а зачастую и преступавшего черту на шаг-другой. В Испании picaros подвергались официальному осуждению, а доступ в колонии для этих людей был закрыт; и если такого мошенника выявляли на следующем в Новую Испанию корабле, его высаживали на Филиппинах, что означало почти верную смерть от рук мародерствующих туземцев или малярии. Эти острова, лежащие за великим Западным морем, почти у самого Китая, были открыты Фернаном Магелланом, который там и расстался с жизнью. Названные в честь славного короля Филиппа II, эти острова, по слухам, были прекрасны, но смертельно опасны.

Разумеется, хотя объяснялись столь строгие меры стремлением оградить колонии от разлагающего влияния picaros, диктовались они не столько моральными, сколько финансовыми соображениями. Серебро было кровью, необходимой для жизни Матери-Испании, и корона не хотела, чтобы эта серебряная артерия подвергалась опасности со стороны отважных, хитроумных, прекрасно владеющих оружием и готовых на всё ради наживы picaros.