Гэри Дженнингс - Наследник

— Уж не знаю, существует ли снадобье, которое бы тебе помогло. Взгляни на свои руки. Они огрубевшие, твёрдые, не то что изящные и ухоженные руки человека из общества. Уверена, с ногами у тебя дело обстоит ещё хуже. А посмотри на свою грудь, на плечи. Такие мускулы бывают только у тех, кто занимается тяжёлым физическим трудом. Конечно, отчасти всё это можно списать на армейскую службу — но не всё же это море недостатков.

— А что ещё у меня не так?

— Да всё. Человеку благородному присуще неколебимое высокомерие, а у тебя его нет и в помине. В тебе не чувствуется презрения к простонародью, естественной для дворянина веры в то, что одним Бог от рождения положил править, а другим служить. Ты пытаешься изобразить из себя благородного, но сыграть чужую роль трудно, это неизбежно бросается в глаза. Стань доном, научись думать как дон, почувствуй себя им, и тогда другие тоже увидят в тебе человека голубой крови.

— Но сделай милость, скажи уж мне, деревенщине, каким образом я выказал свою неотёсанность? В чём именно сказываются моя провинциальность и простонародность?

Она вздохнула.

— Господи, Кристо, давай начнём с самого начала. Моя служанка только что принесла тебе чашку кофе.

— Ну и что? Я вылил её себе на подбородок? Стал размешивать кофе пальцем?

— Хуже: ты поблагодарил служанку.

— Да я ей и слова не сказал.

— Не сказал. Но поблагодарил её взглядом и улыбкой.

— Что за вздор!

— Человек из общества никогда не выкажет признательности служанке. Более того, настоящий аристократ вообще не заметит, что служанка существует, если только не пожелает уложить её в постель. Тогда он может удостоить простолюдинку взгляда и, может быть, мельком одобрить её женские достоинства.

Надо же! Хорошенько всё обдумав, я понял, что моя наставница права.

— Ну а кроме внимания к прислуге?

— Тебе недостаёт спеси. Посмотри на Матео: он входит в изысканный салон с таким видом, будто попал в свинарник и боится испачкать сапоги. А ты, когда появился в моём салоне, не мог скрыть восхищения.

— Ну конечно, куда мне до Матео. Он старше, опытнее и изображает благородного гораздо дольше.

— Твоему другу нет нужды притворяться. Он рождён кабальеро.

— Матео? Этот picaro? Он кабальеро?

Моя собеседница прикрыла лицо веером и взглядом дала понять, что и так сказала больше, чем намеревалась. Я понимал, что донья Ана не та женщина, из которой легко выудить сведения, и оставил эту тему, хотя неожиданно для себя осознал, что о своём закадычном приятеле Матео почти ничего не знаю. Мне неизвестно ни кто его родители, ни даже где он родился.

Сколь же, однако, непроста его жизнь.

— Мне говорили, что совсем ещё юной девушкой ты сбежала с актёром из бродячей труппы. Не этого ли человека я называю своим другом?

Ответом мне была улыбка.

— Могу ли я чем-то отплатить за столь ценные наставления по части светских манер?

Веер снова заплясал перед её лицом.

— Граф, мой покровитель, любит похваляться своими подвигами в постели, но силён он только на словах.

Ана встала со стула, присела на кушетку рядом со мной, и её рука скользнула мне между ног. Я носил не шерстяные штаны, а модные шёлковые панталоны в обтяжку, и мой реnе затвердел и напрягся при первом её прикосновении.

— Если граф узнает, что ты стал моим любовником, тебя убьют. Но ты не находишь, что опасность придаёт любви особую сладость?

Матео предупреждал меня и насчёт её чар, и насчёт ревности графа. Однако что толку? Оказалось, я слишком слаб, чтобы противостоять ухищрениям женщины.

Так началось превращение неуклюжего провинциала в светского кабальеро.

Что меня больше всего раздражало, так это необходимость для усыпления бдительности графа играть роль содомита. Это требовало наряда, никак не соответствовавшего моим вкусам, но после долгих споров мы остановились на щегольской рубашке из жёлтого шёлка и камзоле цвета, который Ана назвала «провокационно розовым».

— Брат Лемоса будет как раз из той компании, что ходит в «заднюю дверь», и одевается он именно таким образом, — пояснила Ана. — Если граф увидит моего спутника одетым на манер родного братца, это развеет все возможные подозрения.

Аййя, оййя! Сколь же затейливыми тропами водит нас порой жизнь!

В обмен на согласие корчить из себя франта с противоестественными наклонностями Ана многократно приглашала меня войти в её «переднюю дверь» и плюс к тому познакомила с развесёлой жизнью театрального сообщества Севильи. Тут-то до меня дошло, почему церковь отказывается хоронить актёров на освящённой земле. Кроме того, все эти пирушки и приёмы подчёркивали разницу между Испанией и Новой Испанией. Театрализованные праздники вроде тех, в которых мне довелось участвовать, в Мехико были бы немыслимы. Так, на одном приёме в Севилье гости нарядились персонажами из «Дон Кихота» и «Амадиса Галльского», но вели себя при этом как римские сатиры во время оргии. Я стремился познакомиться с театральной жизнью поближе, и Ана охотно позволяла повсюду её сопровождать. Хотя сама она больше на подмостки не выходила, но в актёрской среде была своей, и её суждения по поводу представлений, порой высказанные в выражениях, достойных мушкетёров, ценились как мнение знатока.